Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

пылью, давно болел туберкулезом и должен был бы уйти из жизни раньше, но природа наградила его отменным здоровьем, организм его долго не уступал болезни, отчаянно отыгрывая годы, месяцы, дни, пока вконец не иссякли силы. Трудолюбивый, имеющий чувство жилы, руды, он постоянно перевыполнял быстро растущую норму, получал высокую зарплату и имел накопления, на которые семья должна была жить скромно, но безбедно – после его неизбежной кончины.

Удивительно, но хитрый Герасим смог все эти годы так являться к Полине за преступными ласками, чтобы незадачливый добряк Афанасий не то что не распознал измены, но не имел и самых малых подозрений. Даже дети и те не догадывались о тайной связи матери с их работником. Герасим не рисковал и не пытался обнять или поцеловать Полину в тех местах, где их могли заметить, – в доме, сенях, стайках. Если Увальцев работал в ночную смену, то Аносов приходил к ней ночью, когда дети спали и свет был погашен. Если же Афанасий жаловался на то, что устал от ночных смен, и уходил в лаву днем, то Герасим был с Полиной только те часы, когда дети находились в новой сельской семилетней школе.

Меж тем судьба сына Полины – Жени – выдалась очень непростой. Сколько молился Увальцев за него, сколько возил по докторам, но исход всех посещений был один: поправить более ничего нельзя, перелом позвоночника в младенческом возрасте был его неотвратимым приговором. Да, постепенно Женя научился ходить, но на спине начал расти горб, и это было как раз то, о чем первый доктор Кутепов умолчал, решив, что правда будет слишком тяжела, если опрокинуть ее всю сразу на родителей. Хуже того, врачи предрекали, что проблема ребенка будет не только в горбе, но и в том, что Женя будет медленно расти и никогда не достигнет обычного роста взрослого человека – такой страшный отпечаток обычно накладывала травма на детей.

Медленный уход из жизни Увальцева, и без того тяжелый, болезненный, мучительный, омрачался мыслями о сыне и несчастливой его судьбе: Женя, скорее всего, никогда не будет иметь ни жены, ни детей и проживет жизнь бобылем. С такой тревогой, раздиравшей и без того больную, изрытую недугом грудь, почил Афанасий.

Однако пока, несмотря на предостережения врачей, Женя был обычного роста: он не был высоким, но и был не ниже сверстников, потому надежда еще не совсем угасла.

За телегой Увальцевых следовали телеги соседей, рабочих, которые знали Афанасия и с большим уважением относились к нему. Они же помогли с похоронами, нашли «бродячего» батюшку для отпевания.

И вот теперь заунывная песнь священника разносилась степным ветром по широкому погосту. Все мужчины сняли фуражки, опустив глаза, а женщины ревели в голос; рыдала высокая Наташа, дочь Полины, плакал Женя, глядя на неживое, восковое лицо старика-отца, которое он и не узнал бы, если бы не оттопыренные уши, по которым нельзя было спутать Афанасия ни с кем другим. А все-таки казалось, кто-то подменил его тело, подложил другого человека, высохшего, маленького, с тонким лицом.

Полина стояла на ветру, не замечая, как он обдувал ее стройное тело, как студил шелковистую белую кожу. Нежными холеными пальцами, не привыкшими к тяжелому труду, она сильнее тянула концы шали, кутаясь в нее как в теплый плед, а сама думала только о том, что ей бы теперь, быть может, выгнать Герасима, сожительство с которым уже давно тяготило ее, да остаться одной, с детьми, тем более что денег после кончины мужа было, хоть и много, да не на вечно.

Но как ей поведать об этом своему опостылевшему любовнику? Герасим, она уже знала, был человеком недобрым, злопамятным, не прощавшим унижений; он и сердился и обижался, как обижается и сердится дурной себялюбивый человек, такой человек, который одновременно ничего не достиг в жизни и более всего боится любого намека на это последнее обстоятельство. Такой человек истолковывал любую обиду, любое слово как этот самый намек и был – Полина чувствовала – опаснее всего, злее, мстительнее других людей.

И теперь, когда Герасим ловил ее взгляды, она намеренно скромно опускала взор, тогда как на самом деле ей тошен был самый вид его – обрюзгшего, плешивого, со вздернутым носом и маленькими вострыми глазками.

Всю ночь она вздрагивала от посторонних звуков: скрипов детских кроватей в других комнатах, пения молодежи, загулявшейся допоздна по улице, лая разбуженных в соседних домах собак. Она боялась, что Герасим не дотерпит до утра, явится ночью, поднимет детей, обнаружит себя. Но он и тут оказался терпеливым хитрецом, он выстоял, не бросился к ней в объятья, побоялся разоблачения и дурной молвы. Он пришел на следующее утро, когда Женя и Наташа убежали в школу.

Полина в это утро сидела у окна, сгорая от волнения и нехорошего предчувствия. Годы прошли, а она все продолжала терзать свою душу бесконечными обидами и вспышками ярости, пусть и более приглушенными, чем в молодости. Не было в пустой душе ее света, не было в ней любви. Не зная ничему цену, Полина ничего не ценила; не испив горестей нелюбви, она никого не любила и ни к чему не привязывалась.

Отчего-то в эту ночь она даже возненавидела Герасима за то, что он не пришел, хотя сама не желала его прихода. Она чувствовала, что вся полнилась такой неизбывной и беспричинной ненавистью, что, казалось, готова была расцарапать Герасиму лицо, когда он явится.

В большом доме было тихо и пустынно, и лишь меднолиственная береза под окном скреблась ветками о стекло, и за этим шумом Полина не услышала, как тихо отворилась и так же глухо затворилась входная дверь. Оттого она вздрогнула, когда Герасим подкрался к ней со спины и сжал в тисках своих больших рук. Она с яростью вырвалась из его объятий и отскочила на сажень в сторону, ближе к спальням.

– Ты чего, Поля? – удивился Герасим. Он еще не показывал злости, но втайне уже начал сердиться, потому что за несколько лет преступной страсти слишком хорошо узнал Увальцеву. Сам того не осознавая, он привык к ее слишком частым переменам в настроении, к ее взбалмошности, спесивости, за которую – совершенно искренне – он люто ненавидел Полину и готов был иной раз даже придушить ее. Если с Афанасием она была хитрее, ласковее, реже бесновалась, потому что он все-таки был законным мужем и добытчиком, то с Герасимом она не стеснялась самых низких своих черт, показывая себя всю и помыкая им. И сейчас Аносов предчувствовал, что случится снова такой беспричинный