Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

Иванову, а больше всего – к себе самому. Тяжело было принять то обстоятельство, что он оказался не нужен собственной семье, что он был не более чем несчастный подкидыш. Он поехал тогда из тюрьмы в Кизляк с твердым намерением отречься от своей семьи, виня Ермолиных в том, что они скрыли от него болезненную правду.

Однако в тот час, когда в дом пришли уполномоченные вместе с представителями бедняков, когда Сашка Иванов стал искать у них спрятанные деньги, а главное, когда он увидел, как униженная и пристыженная Тамара упала на пол рядом с открытой половицей, что-то в нем перевернулось. Он вдруг понял тогда, что мир не изменил своих красок, и все, что было белым, таковым и осталось и, может быть, стало еще белее – через свое страдание, а то, что было черным, стало еще более черным – через свою несправедливость. За тот час он повзрослел на несколько лет, поняв внезапно самого себя, поняв, что он был не способен винить своих близких, как бы этого ни хотели другие, советчики и вдруг объявившиеся родственники, потому что сам этого не желал, не желал жить не по правде.

Он тогда поехал со своей семьей и не бросил мать и отца одних, стал им опорой в ссылке, и за правду эту, за то, что они держались вместе в дни ненастий, небеса их вознаградили, и жизнь наладилась, и девушка, которую он имел несчастье полюбить, будто зная, что она не его сестра, полюбила его в ответ.

– Да, Агафья, милая… ты спишь? – он чуть погладил ее по щеке, но она не отозвалась, не разомкнула глаз. – Лучше пострадать за правду, чем жить во лжи. Так было всегда и будет всегда, истина эта неизменна, как бы ни менялся сам человек… вовеки веков.

А уже на следующий день Гаврила и Павел не вернулись с работы. Весь вечер Тамара с детьми просидела у окна в ожидании: обычно мужчины возвращались раньше Агафьи, которая только забегала на обед, а затем уходила на кружки и в вечерние классы. Она ничего не говорила ни Нюре, ни внукам, но сердце ее болезненно билось где-то под ребрами, расшевеливая грудь неизмеримой тягостью. Пополневшая, поседевшая, Тамара была так же деятельна, как и прежде, легко справляясь и с хозяйством, и с воспитанием внуков. Она несколько раз порывалась отправить Нюру на завод, но так и не решилась: казалось, если не замечать беды, то она сама растворится в прохладном и тусклом сентябрьском воздухе.

Поздно вечером, когда уже стемнело и Агафья в легком пальто брела устало по улице, ей встретился отец. Он как будто похудел, выглядел измотанным, старым, брови казались вдруг истончившимися, глаза – впавшими, и если еще вчера она сама же отмечала про себя то, как он еще молод, как свеж, то сегодня вид его потряс Агафью до холодных мурашек, вскипевших на коже по всему телу.

– Папа, что стряслось?

– Пойдем в дом, дочь.

Несколько невыносимых и нескончаемых минут прошло, прежде чем они зашли в избу и Ермолин сообщил им с Тамарой дурные вести: Гаврила был арестован по обвинению в участии в заговоре вредителей на заводе, а Павел – уволен. Привычный уклад, устоявшийся быт, вся прежняя жизнь в одночасье рухнули.

Глава двадцатая

1937 год

Даже безбрежная степь не всегда бывает однообразной и ровной, и за всей этой бесконечностью она поднимается единым пластом, единым холмом, унося дорогу к вдруг приблизившемуся горизонту, словно перекидывая ее через него. Так и сейчас телеги, со скрипом и позвякиванием удил ведомые лошадьми, перебрасывались через край возвышенности, а когда перекинулись, путники увидели редкие тонкие березы с горящей золотом листвой. Опаленные скошенные поля чередовались с землистыми полями, вспаханными для озимых. Кое-где еще паслись на лугах пятнистые коровы, белые овцы, реже – лошади.

В одной из телег сидела женщина с двумя детьми, закутанная в черную шаль; на ней было черное платье из теплой шерстяной ткани, сшитое для нее за день под заказ, а темные волосы, еще не тронутые серебром, были спрятаны под черным платком. В телеге был закрытый гроб, и женщина и дети – мальчик девяти и девочка тринадцати лет – сидели подле него. По лицу красивой вдовы не струились слезы, она только устремляла свои огромные глаза на бескрайнюю сухую степь, о чем-то напряженно размышляя. Казалось, ей не жаль было мужа, но жаль было последствий кончины своего добытчика и защитника, и она судорожно перебирала в уме те ухудшения в жизни, которые непременно последуют за этим трагическим для семьи событием.

Мальчик и девочка, в отличие от матери, тихо плакали, и хотя они еще не до конца могли понять смысл смерти, ее неумолимой необратимости, безвозвратности ухода дорогого отца из жизни и еще не верили в то, что произошло, но все-таки им было бесконечно жаль доброго ласкового отца, которого они любили намного больше матери. Мальчик был худым, лопоухим, на редкость некрасивым ребенком с резкими чертами лица, но и это было еще не все: судьба наградила его горбом, который не могли скрыть ни одна шинель, ни один пиджак. Усопший отец, баловавший жену и детей без меры, заказывал ему в ателье добротную одежду, чтобы хоть как-то скрасить его фигуру, – любовь к добротной одежде, привитая родителями в детстве, останется в Жене на всю жизнь. Девочке повезло больше, и хотя она не была красавицей, но все же резкость черт лица ее сглаживалась едва уловимой мягкостью, переданной от матери; ушки ее были маленькими, а талия тонкой. Она плакала, обнимая нежно брата. Им обоим хотелось получить ласку от матери в столь трудный час, но та отрешилась от всего и, казалось, не обращала на них и толики внимания.

Управлял лошадью среднего роста сутулый человек, раздобревший на богатых хозяйских харчах. Лицо его было крайне отталкивающим, с маленькими злыми глазками, слишком близко посаженными, с тонким большим ртом, под веками и на щеках кожа его была испещрена глубокими морщинами, слишком ранними для его возраста, ведь ему еще не было и тридцати. Фуражка скрывала лысину, которую он зачесывал редкими русыми волосами.

Это была Полина Увальцева с подросшими детьми, женщина редкой красоты, которую она, казалось, и не думала с годами растерять. Управлял пегой лошадью ее давний любовник Герасим. Два дня назад ушел из жизни Афанасий Увальцев, один из лучших шахтеров на Полтаво-Брединских копях. Он рано потерял здоровье на рудниках: несколько лет проработав на них без современного снаряжения, надышался угольной