Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

несколько минут привыкали к полутьме. – Писать письма всем вместе, просить оправдать. Это должно быть лучше любой прокурорской проверки. Если коллектив заступается за инженера – это ли не главное доказательство его невинности?

– Но как ты не понимаешь! – Агафья не удержалась и повысила тон.

– Тише.

– Ведь и тебя могут так же арестовать и осудить, если кто-то вдруг…

– Могут, – коротко ответил Гаврила.

– И тебя это не беспокоит?

– Беспокоит.

– Так может быть, нам уехать? Бросить все, сбежать?

– Нет. Смысла в этом нет. Я же говорю, идет гражданская война… Если я не прав, то товарищ Киров был бы жив. Мы ничего не знаем… Тебе не приходило в голову, что, может так статься, развязали эти аресты враги Сталина, может быть, это все и есть саботаж, только более крупный, намного более подлый, чем то, что делали Пятаков и Кабаков. Они хотят запятнать его имя, потому что мы, народ, слишком любим его, а он – нас, и они это не могут выносить, не могут ничего с этим сделать… даже переворот боятся совершить, потому что знают, что народ готов умирать за товарища Сталина. Потому сначала нужно очернить руководителя страны реками безвинно пролитой крови…

– Но что же они хотят? Что нужно троцкистам, почему они никак не успокоятся? Просто прийти к власти? Разве они уже не у власти?

– Давно у власти, только на самой верхушке Сталин с его сторонниками противостоит им. Но им нужна не просто власть над страной, все намного хуже: они хотят уничтожить Россию, она им не нужна сильной, а нужна раздробленной, она не нужна им индустриальной, а нужна отсталой, она не нужна им сытой, а нужна голодной, отсюда все эти заговоры в промышленности… Они сплели огромную сеть из своих пособников, которые готовы рисковать своей шеей, семьей, близкими ради этой бесовской идеи. В них смешалась какая-то непостижимая ненависть к родине и нашему брату колхознику и рабочему – с любовью ко всему европейскому и американскому, и эта жгучая смесь породила таких фанатиков.

– Так что же им все-таки надо? Почему они недовольны? Почему не радуются успехам Сталина и нашего государства? И зачем им слабая Россия? Если они столь недовольны, стало быть, есть чем быть недовольными, ведь так? Многие еще живут крайне бедно, и в магазинах так мало товаров…

– Они были недовольны и при царской власти. Есть такие люди, которые всегда всем недовольны: царская ли власть, советская ли…

– Но почему?

– Да что ты все заладила: почему, почему… При любом строе будет то, что человеку нравиться не может. Однако наша молодость так коротка – каких-то двадцать быстротечных лет, – и что же, всю ее положить на испепеляющую ненависть к правителям и через нее к родной стране? Что тогда останется от жизни человека, если вся она будет злость и отвращение? Как ни крути, как ни верти, но и в дни невзгод мы должны уметь сохранить в себе любовь и к своей власти, и к своей стране. А те, кто недоволен, всегда будут таковыми, если только не отправить их на пароходе в Европы и не дать с собой миллион рублей, тогда только они будут счастливы, поселятся во дворцах, где им будут служить сотни слуг. Но в нашей стране больше не будет ни слуг, ни господ, и все будут равны; техника и трактора – вот и все слуги наши. А иному и этого не надобно, ибо счастье человеческое заключено в другом.

Голос его был так ровен, так спокоен, лицо все разгладилось в вечерней полусонной неге, и Агафье это было непонятно: почему он не тревожился, когда ее снедал страх, когда столько острых безответных вопросов испещряли вновь рождающиеся дни.

– Как страшно то, что ты говоришь! – сказала Агафья, и Гаврила понял, что она думала не о том, о чем говорил он, а все возвращалась к главной своей заботе. – Я не могу в это верить, не могу! Потому что, если в это поверить, все теряет смысл, все наши достижения теряют смысл, потому что нас душат, душат, и выходит какая-то бесконечная безысходность.

– Иди сюда, не сиди там.

В темно-синих предметах она теперь видела Гаврилу, видела, как светились его глаза. Лунный свет тонкой грядой проникал сквозь щель между окном и занавеской и освещал угол комнаты, как бы отрезая от него кусок. Она скользнула под одеяло, и Гаврила обнял ее.

– Все будет так, как будет. И никак иначе. Мы не можем ничего изменить, тут вступились в борьбу такие силы… А жизнь… она всегда была сложной, во все времена. Само биение сердца – всегда на грани смерти, потому что стоит ему не биться всего минуту – кончится все.

– Да, это точно так. Но не для нас.

– Почему же?

– До коллективизации мы жили намного лучше, спокойнее, богаче. А уж при царе и подавно. Но то мы, богатые казаки, не весь народ.

– Вот именно.

– А все-таки я иногда думаю, такие низкие мысли приходят в голову, как отцу, как матери… – Она все плотнее прижималась к нему, как будто от силы объятия мог уйти страх, могла исчезнуть опасность. – Я порой спрашиваю себя: быть может, это как раз и верно в жизни – стремиться к тому, чтоб тебе одному было лучше да твоей семье. Ведь жизнь так скоротечна, пройдет – не воротишь. Как не желать для самого себя лучшего, чем у других? А потом смотрю на своих школьников, с каким упоением они учат стихи Пушкина, как просят рассказывать и рассказывать про него, и думаю: лазили бы они сейчас по заборам, по огородам, оборванные, немытые, неграмотные, полуголодные, не будь советской власти. Как променять это всеобщее безмерное счастье на столь крошечное – свое собственное? Свое собственное отдать ради них – и то вернее.

– Агафья, да разве нам плохо живется? Все есть: и крыша над головой, и достаток, и пища. Дети растут. Что еще надобно для счастья?

– Но теперь жить стало опасно, работать тоже.

– А раньше было иначе? Мы, казаки, служили в каждой войне, многие с тех войн не возвращались, вспомнить хоть последнюю, мировую. Нет, никогда я не поверю, что раньше жить было лучше. Если б было лучше, родная мать не подкинула бы меня другим людям во младенчестве, а кровный брат не вырос бы таким подлецом.

Гаврила говорил об этом теперь спокойно, без тени обиды, в голосе его все больше проступала сонная леность, но сколько боли ему когда-то принесло это открытие, сколько ненависти к Ермолиным, к родной матери, к Сашке