Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

незлобив. – На холостых тебе надо смотреть, а на женатых не гляди, стыдно. Я сама вдовой сколько лет живу, но никогда на семейных не глядела… Да и вообще, честно скажу, не глядела. Дети есть – и за то благодарна Богу. Теперь вот внуки. – И она ласково потрепала ребенка по кудрявым волосам. – У тебя сын – твоя отрада.

Ульяну приструнили, но она была недолго невесела, и вскоре уже танцевала с другими женатыми мужчинами.

Подрастали дети Василия: Анечке исполнилось не так давно шестнадцать лет, она из угловатого подростка вдруг превратилась в девушку, начала с каждым днем хорошеть, смуглая кожа лоснилась, как шелк, черты лица разгладились, в них проявилась женская, еще с оттенком детства, нежность – столь необыкновенное сочетание во взрослеющих детях, которое всегда сбивает с толку, особенно если не видеть чужих детей очень долго, а затем вдруг встретить их, когда они внезапно выросли и преобразились. Всегда в такие мгновения взрослые испуганно смотрят на тех, кто еще недавно был мал, безрассуден и весел, а теперь вдруг стал серьезен, скован, стеснителен и, главное, стал совсем другим, кто, еще тая в себе следы детства, уже с какой-то недетской тревогой готовился к новой серьезной жизни, полной забот и тягот. И каждая такая встреча – как болезненно острое, поразительное откровение, как будто узнаешь больше не о самих этих детях, а о потрясающей природе жизни, ее быстротечности, переменчивости, ее стремлении быть другой каждый год, каждый день, каждый час, каждый миг – чтобы всякое мгновение было неповторимо и несравнимо и оттого совершенно бесценно.

Вытянулись и старшие сыновья: Андрей, Дмитрий, Лев, – к несчастью, все они были лопоухими, как отец, но бойкими, говорливыми. Андрей был, пожалуй, самым языкастым из всех, и в сельском клубе среди молодежи ему не было равных: он заключал в себе редкий дар мгновенно получать знания и так же мгновенно находить им применение, истолковывая их в угоду сегодняшнему дню. Все это получалась у него еще потому, что он хорошо учился и много читал, часто имел возможность блеснуть своими знаниями, вставлял в свои мысли изречения умных людей. Он особенно трепетно относился к исторической литературе и историческим художественным произведениям, которые готов был читать не только днем, но и ночью, прячась от матери с лампой под одеялом.

Но главное открытие на свадьбе произошло во время танцев: Василий и Ольга вдруг поняли, что у их старшей дочери появился жених – от нее не отходил долговязый Никита, семнадцатилетний сын отца Михаила. Как любили Котельниковы своего священника, не побоявшегося вступиться за Арину и Арсения семь лет назад, что, казалось, лучшего жениха для старшей дочери и пожелать было нельзя. Так весело и легко – без всякого предчувствия – начиналась в Косогорье самая сложная пора тридцатых годов Советского Союза.

В тридцать седьмом году Зое исполнилось тринадцать лет. Она была худой, высокой, не только нескладной, но и некрасивой и не имеющей, казалось, и стремления быть привлекательной. Сразу после приезда в Аргаш вся семья принудительно привилась от оспы, и так неудачно сложилось, что Зоя одна из всех перенесла прививку нехорошо, переболев вирусом в легкой форме. После этого на лице ее остались оспины: темные пятна на грубоватом мальчишеском лице с широкими бровями навсегда отметили ее как дурнушку.

Но Зою, как и многих других советских детей, занимали совсем иные мысли. Воспоминание о том, что она была некрасива, являлось к ней редко и как будто пробуждало ее от сказочного видения жизни, все вдруг темнело в глазах, и она думала о том, что ничего уже счастливого не случится с ней. А все-таки подобные моменты помрачения длились недолго, их вытесняли воспоминания более светлые и мысли более радостные, потому что нрав ее был жизнерадостным и добрым и росла она в любви.

Так, она часто возвращалась в мечтах ко дню своего маленького звездного часа. Несколько лет назад в Аргаш приехал с концертом знаменитый ансамбль, и после выступления в сельском клубе они попросили детей поселка выйти на сцену и спеть песни. Вышла и неказистая Зоя и так спела, что руководитель ансамбля стал умолять Демида отпустить девочку в Москву, где ее поселили бы в интернате для одаренных детей, она посещала бы лучшую музыкальную школу столицы и смогла бы стать певицей. Но Демид не внял уговорам, ответив, что если Зоя захочет, то все равно будет петь и станет певицей, а пока мала, пусть поживет с родителями и не лишится тепла отчего дома.

Лелея в себе крупицу того дня, Зоя верила, что однажды добьется успеха во всем, за что ни возьмется, тем более преподаватели внушали школьникам, что в их руках было заключено будущее страны, и каким оно будет, зависело только от их успеваемости и трудолюбия. Специалистов не хватало, а это значило: учись, и будешь всегда востребован. Желание учиться в девочке было безмерно.

Меж тем Зоя смогла пойти в школу лишь в девять лет, потому что Настасья, новая жена Демида, не отпускала ее в первый класс, сетуя на то, что ей нужна была помощница по дому – сидеть с малыми детьми. Хрупкая и нескладная, мачеха едва справлялась с огородом и скотиной, готовкой и уборкой, а по вечерам падала от усталости. А ведь спустя три года брака у нее наконец родился и свой ребенок – маленькая зеленоглазая Галя. Так повелось, что за Володей и Николаем ухаживала Зоя, а за собственным ребенком – сама Настасья.

А Зоя, развитая не по годам, отчаянно мечтала о школе, тосковала, завидовала другим детям, уже сидевшим за партами и грызшим гранит науки, и даже, бывало, убегала в одних шерстяных носках по снегу – валенки ей не покупали за ненадобностью – на занятия, просилась в кабинет к первоклассникам. Учитель жалела ее, пускала, разрешала сидеть в кабинете и ждать, пока ее носки просушатся на трескучей печке, и только после отправляла ее обратно. А дома Зою ждала раздосадованная Настасья с готовым прутиком в руках, которому она умела найти применение. Наказание на какое-то время отбивало в девочке охоту пробовать вновь убежать на занятия.

Демид души не чаял в молодой худосочной жене, которая когда-то так пленила его болотными томными очами под бархатом длинных ресниц. Не замечал он ни ее худобы, ни болезненности бледной, испещренной синими прожилками, кожи, ни горбатого носа, ни впалых щек; острые черты ее становились все неприятнее с возрастом – но не для Демида. За годы совместной жизни он почти ни разу