Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

носом с горбинкой и огромными, но все-таки некрасивыми карими глазами на пол-лица. Он был худым, сильным, спокойным, сдержанным, немногословным, но была в нем такая доброта, смягчавшая всю его неказистость. Бывало, смотрел на него человек впервые и поражался его дурноте, но стоило только провести с ним полчаса или час, поговорить, как даже по скупым ответам Ивана проявлялась эта доброта, и сразу неказистость его размывалась, забывалась, и он уже более не казался отталкивающим. За его добросердечие, открывающееся не сразу, не по мановению руки, а проступающее постепенно, через дела, через маленькие и большие поступки его, полюбила Ивана Катерина.

Когда люди смотрели на Катерину, то неизменно видели старшую сестру: Катерина была такая же стройная, но гибкая, с высокой грудью, еще юная, но уже женственная, мягкая, только черты лица ее были не столь резки, как у сестры, скулы не были тяжелы и не выступали вперед – словом, сложно в ней было найти изъян, и в Косогорье она слыла первой красавицей. Однако если Арина хорошо училась в школе, была в юные годы активисткой и своих же близких первыми заставила вступить в колхоз, то Катерина не питала интереса к учебе, хотя училась неплохо, а после школы не увлекалась сельскими активностями. Арина уговаривала ее продолжить учебу, уехать в Минск, в конце концов, закончить курсы, но бойкая и легкомысленная Катерина мыслила совсем о другом: семейном очаге, материнстве, собственном доме, потому всякий раз отшучивалась.

В сестре Арина, казалось, хотела продолжить саму себя, осуществить через нее свои собственные неисполненные, а теперь уж неисполнимые мечты юности. Несколько лет назад она не продолжила учебу, а вместо этого вышла замуж, полагая, что уж после свадьбы осуществит задуманное. Но ни учиться, ни даже быть активисткой более она не могла. Теперь у нее было трое маленьких детей, и ей, как любящей матери, пришлось оставить чаяния ранних лет. Катерине же, которой и без того были чужды честолюбивые мечты сестры, казалось, что Арина как раз достигла всего, о чем могла мечтать женщина, и она хотела быть теперь и в этом на нее похожей: жить в ладу со скромным и трудолюбивым, незлобивым мужем, воспитывать детей, обживаться хозяйством. Тем более теперь, когда колхоз стал одним из передовых в Беларуси, когда доходы колхозников росли, у Катерины, как и у многих, не было интереса покидать деревню, менять ее на душный город, квартиры-клетки, тесные дворы, маленькие пруды и скверы вместо больших домов, садов, безбрежных и богатых злаком и ягодами полей, широких озер, полноводных рек и густых лесов.

Этот счастливый день не предвещал слез, но случилось иначе. В церкви, когда венчали Ивана и Катерину, сестра обернулась и взглянула на нее так жалостливо, словно прощаясь с ней навсегда, – и Арина, обычно бодрая и стойкая, вдруг заплакала. Увидев тихие слезы, быстро скользящие по ее щекам, заплакала и Катерина. О чем подумала в это мгновение старшая сестра, что так расчувствовалась? Перед глазами вспыхнул, словно молния – на ослепительный миг, не более того, – образ такой еще совсем не старой матери, которая не дожила до этого радостного часа. Болезни преследовали жителей Косогорья, особенно беспощадно обрушиваясь на старшее поколение поселка. Оставался у Арины, Катерины и брата Емельяна только пожилой отец, Сергей Михайлович, скромный маленький старик с редкой серебряной бородой, но он усердно пил в прошедший год – то ли от тяжести утраты, то ли от скуки; пил он много и сегодня, отчего дочери обменивались тревожными взглядами с братом.

Кто-то из стариков потом шептался во время гуляний, омрачая праздник, говоря, что слезы были дурным знаком, но ни Арина, ни Катерина уже не помнили об этом. Всплакнули они – с кем не бывает? – из-за того, что свадьба эта знаменовала расставание, ведь Катерина действительно уезжала – в другую деревню, стало быть, видеться теперь они будут реже. Федор танцевал с Ариной, Василий – с Ольгой, была здесь и Оксана, которой уже тяжело было не то что танцевать, а даже ходить или просто стоять. Она стала еще полнее, еще дороднее, ноги ее отекали все сильнее, отчего кожа нижних конечностей, испещренная темными толстыми венами, бугрилась, дыбилась. Ей покупали калоши на несколько размеров больше, чтобы они не теснили ступни. Но, несмотря на неудобства, которые навлекала на нее болезнь, Оксана была так же приветлива, а может быть, стала даже еще добрее, ласковее, чем прежде, особенно с детьми, которых любила безмерно. Даже когда она говорила о своих недугах, в голосе ее не чувствовалось ни причитаний, ни жалости к самой себе, отчего всякий, сам того не осознавая, стремился к ней, особенно теперь, на празднике, – так легко было говорить с ней, и всякого она одаривала добрым словом.

Накрытые на лугу столы ломились от яств: жареных и печеных мясных блюд, баранины, птицы, ржаных и даже пшеничных пирогов. Дети бегали вокруг Оксаны и просили у нее сырчики, свое излюбленное лакомство. Гармонисты по очереди пели песни и играли. Старшей дочери Арины было четыре года, среднему сыну – два года, а младшей – круглощекому ребенку с темными кудряшками, столь необычными для ее возраста, – всего год. Младшую, удивительно тихую и спокойную девочку, держала на руках Оксана.

Когда Арина села за стол и взяла на руки Лизу, дав Оксане передохнуть, Ульяна, полная молодая родственница Радкевичей из Лугового, которая не далее как год овдовела и осталась одна с маленьким сыном, подошла к Федору и потянула его танцевать. Федор в браке поправился и даже как будто похорошел, стал приятнее, но остался, однако, столь же поразительно скромным, как и в молодости, оттого он бросил растерянный взгляд на жену. Арина, ничего не подозревая, засмеялась и махнула рукой: иди, мол, не бойся! Устав после танца, она принялась есть, не обращая внимания на то, как Ульяна не отрываясь глядела на Федора во время танцев и так и норовила прижаться к нему, надвигаясь на Федора своим пышным и мокрым от танцев телом. А когда он каким-то чудом ускользнул от нее и ушел разговаривать со своими родственниками, Ульяна плюхнулась на лавку подле Арины и Оксаны, обдав их запахом потного полного тела. Лукаво щуря глаза, осоловевшие от выпитого за вечер, она сказала:

– Аришка, ты не боишься, что мужа у тебя уведу?

Арина сначала было обомлела, не находя слов, а затем звонко засмеялась, словно услышала хорошую добрую шутку. Засмеялась и Оксана, которая не могла не слышать ее вопроса.

– Ишь ты что удумала, Ульяна! – стала отчитывать ее Оксана, но голос ее был