Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

Меж тем вместе с новостями о готовящейся конституции стали приходить тревожные вести, и это были не только статьи из газет. В феврале был расстрелян Георгий Леонидович Пятаков, заместитель наркома тяжелой промышленности, вместе с группой других высоко-поставленных чиновников, обвиненных в многолетнем саботаже в промышленности. Про него давно ходили слухи о том, что он пьянствовал и умышленно затягивал стройки стратегически важных производств, но такие слухи ходили не про него одного. В мае этого же года был арестован Иван Кабаков, первый секретарь Свердловского областного комитета ВКП(б) – после разделения Уральской области, до этого в его ведении была вся Уральская область.

На предприятиях Миасса тоже были арестованы инженеры и руководители, поэтому Гаврила не мог избежать разговора с женой с глазу на глаз, дома, когда их не слышали родители. Они заперлись в своей маленькой комнате, окна которой выходили на пыльную дорогу. На беленой стене в углу висела полочка, а на ней стояли заботливой рукой Тамары поставленные иконки, хотя оба они – Агафья и Гаврила – отказались венчаться в церкви и крестить детей, из-за чего мать пролила немало слез, но ей пришлось уступить упрямой молодежи. Эта полочка служила напоминанием о том, что Тамара как любящая мать не отступится ни от них, ни от своих взглядов.

Агафья, высокая, похорошевшая и поправившаяся после вторых родов, подошла к окну и задернула штору. Бедра ее стали еще шире, грудь больше, а талия – как и была – осталась девичей, осиной, и весь ее стан был еще женственнее. Русые волосы, которые с возрастом стали намного светлее, она всегда заплетала в тугие косы, а их оборачивала вокруг головы. Сейчас Агафья расплетала их, стоя перед маленьким зеркалом, расположенным на аккуратном комоде. Ей было теперь, как и Гавриле, двадцать шесть лет. Дети давно спали в комнате Тамары и Павла: там было побольше места и можно было разместить детские жестяные кровати. Здесь же молодые только и смогли, что поставить кровать и узкий комод.

Они говорили о новостях с завода, об арестах, а Агафья меж тем успевала думать о своем: сегодня ученики платного девятого класса сплотились и заявили ей, что в стране, которая строит социализм, математика, физика и химия намного важнее русского языка и литературы и что в будущем их если не изымут из программы, то точно сократят часы, отведенные на эти предметы. Стало быть, они уже сейчас не считают нужным выполнять столь объемные домашние задания и тратить на ее предметы время, которое можно было бы потратить на точные науки. Как это ей было обидно! Как краснела она, недоумевала, внутренне горела от возмущения, но как смогла сохранить самообладание, не взорваться, не показать, сколь унизительно и горько ей было слышать такие выводы от столь умных и способных ребят. Она сказала им, что даст ответ на следующем уроке, когда у нее будет на это время, и этим вечером мозг ее лихорадочно соображал: как построить ответ таким образом, чтобы раз и навсегда доказать упрямым школьникам, что ее предметы ничуть не хуже точных наук? Но она не рассказывала о своем унижении мужу, потому что стыдилась: не хотела предстать в его глазах молодой учительницей, не способной снискать уважения у девятиклассников. Ей казалось, что вернее всего молчать, молчать и думать, пока не найдет собственное блестящее решение этой непростой задачи.

Потому она все слушала Гаврилу и отвечала на его вопросы.

– Неужели возможно, – прошептала Агафья, – чтобы было так много вредителей? – Тут она распустила последнюю косу, отчего волосы ее золотистой пеной рассыпались по плечам, красотой своей пленяя взор, и обернулась к мужу.

Гаврила за последние несколько лет возмужал, носил теперь бороду, волосы его потемнели, став темно-русыми, черты лица его стали резче, утратив юношескую мягкость. Взгляд его серых глаз был смелее, неуступчивее, и во всем чувствовалось, что он руководил целым цехом. Услышав тревожный вопрос жены, он сначала не отвечал, но Агафья вперила в него свой жгучий взгляд и не отступала, поэтому молчать стало невозможно. Он глубоко вздохнул, прежде чем ответить.

– Если бы дело было только в этом.

– А в чем же?

– Вредителей много, должно быть, намного больше, чем мы думаем и знаем. Чем я знаю. Разве просто так арестовали Кабакова? Сколько лет про него говорили, что его давно пора снять с поста. Беда в другом.

– В чем же?

– Сейчас арестовывают не только троцкистов.

– И невинных тоже? – Агафья замерла в ожидании ответа и прижала кончик гребешка к полным губам. Он медленно кивнул головой. – Но зачем?

– Как зачем? Самое простое… низменно-человеческое… Сведение счетов. Перед выборами убирают соперников. Ты думаешь, почему в поселках у нас под Миассом арестовали священников, не важно, действующих или тех, кто в оппозиции? Боялись, что на тайных выборах колхозники за них проголосуют.

– Но что же суд, прокуратура, что же товарищ Сталин? Ведь этого нельзя допускать!

– А что прокуратура, что суд? Ведь в каждом деле представляют доказательства.

– Но ведь все это можно проверить…

– Да ты представь только, подают тебе в час по сто дел, а то и больше… Все с доказательствами. Половина из них точно липовые… Как ты поймешь какие? Ведь везде подшиты свидетельские показания, какие-то акты…

– Но откуда же взяться свидетельским показаниям?

– Да сами же троцкисты их и напишут, им это так легко сделать. Это такие люди, я уж их знаю, давно вместе работаем. В глаза – одно, за глаза – прямо противоположное.

– Стало быть, и Сталину писать смысла нет?

– Почему же? Ему и есть смысл писать. Он может к прокурору обратиться или комиссию назначить.

– Но скажи, Гаврила, раз такое дело и столько хороших людей может пострадать… Не проще ли было не трогать никого или только снимать с постов? Разве эти самые троцкисты не имеют права иметь другое мнение, отличное от, скажем, нашего с тобой или товарища Сталина?

– Агафья! – Гаврила издал смешок, но смешок этот был невеселым. – Идет бесконечная гражданская война. О каком втором мнении может идти речь? Чтобы был переворот? Сумятица? Чтобы нас мобилизовали и устроили войну, а затем последовало бы поражение… в Россию снова вторглись бы интервенты и грабили, грабили, как будто мало им было в восемнадцатом году…

– Но как тогда защитить невинно осужденных? Что же делать? Неужели просто сидеть сложа руки и ждать?

– Что делать? – Гаврила лег в постель, затушив керосиновую лампу. Вдруг в комнате стало темно, и не было видно ни света луны, ни очертаний немногочисленных предметов. Глаза Агафьи