Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

поблагодарив соседа Илью, спрыгнула с телеги и пошла по широкой, холмистой, когда-то родной улице, петлявшей то вниз, то вверх, как сказочная дорога. От порывов ветра, казалось, самый воздух шуршал, скрежетал, отчего Зоя, закутанная в телогрейку, невольно запрокидывала вверх голову и видела, как тревожно трепетали золотолиственные березы, как громадные сосны вдали заунывно качались в ритм друг другу, словно кликая беду. Увидев ворох сухих кленовых листьев под голыми деревьями, девочка прыгнула в них и стала раскидывать их калошами, радуясь этой маленькой забаве, сухому шелесту, насыщавшему душу какой-то детской беспечностью, о которой часто приходилось забывать, откладывая ее на потом.

Так она шла по улице, поглощенная думами о том, как стремительно уходило детство и как сама она рвалась скорее стать взрослой, образованной, деятельной, приносить доход семье, быть полезной обществу, государству, воплотить в жизнь те наставления, что делал школьникам товарищ Сталин. Было ли в этом столь скором прощании с детством хотя отчасти что-то несправедливое, спрашивала Зоя себя и тут же отвечала: не было. Жизнь была борьбой, извечной битвой… С голодом, холодом, дикими зверями…

Так, задумавшись, Зоя не поняла, как вдруг очутилась перед большим и темным домом Кузьмы. Удивительное дело: у подгнивающих ворот, с которых почти слезла вся краска, стояла чья-то чужая телега с впряженной в нее лошадью. К чему бы это? Подойдя ближе, Зоя почувствовала, как внутри нее все похолодело: на возу стоял маленький гробик, настолько крохотный, что всякий вопрос был бессмыслен.

Ноги ее вдруг стали ватными, неживыми, и Зоя взобралась на крыльцо с большим трудом, как будто против воли собственного тела, отчаянно сопротивлявшегося неумолимой и неминуемой правде.

В темной избе она сначала ничего и никого не узнала, только ощутила, как в нос ударил непривычный тошнотворный запах. Через несколько мгновений, когда глаза привыкли к полумраку, к занавешенным окнам, она разглядела в этой духоте людей, сидевших на лавках. Она едва узнавала их – а ведь все это были их соседи, люди с их улицы. Лица их были строги, серьезны, и Зое стало страшно от их какой-то небывалой отчужденности, будто они не знали или не хотели знать девочку.

Но еще страшнее была худая женщина в черной кофте и такой же черной юбке, с черным платком на волосах, который так старил ее. Лицо ее, испещренное морщинами, кого-то напоминало Зое, оно было так знакомо, на мгновение ей показалось, что это была старшая сестра ее матери, так они были похожи. Женщина, шатаясь, подошла к Зое и обняла ее. Тогда она разглядела, как красны были белки ее глаз, пронизанные красными венами, как опухли ее раскосые веки, уродовавшие теперь внешность этой до боли знакомой женщины. И только когда девочка услышала столь родной голос, только тогда она поняла, кто был перед ней и теперь так отчаянно сжимал ее в своих объятиях.

– Доченька моя… приехала… словно чувствовала…

Так сложилась злосчастная судьба, что Ольга вынуждена была уехать из Климовки в Усть-Катав, куда ее направил фельдшер из медицинского пункта. Она была в положении, но на шестом месяце почувствовала, что что-то случилось: плод перестал толкаться, а затем ей самой стало нехорошо, и фельдшер, послушав сердце ребенка, подтвердил ее страшную догадку, велел отправляться в больницу, где ей бы помогли разрешиться и оказали нужную помощь.

В эти дни нелюдимый Кузьма остался один с Алешенькой – ребенком, которого он втайне от всех любил отчаянно, как последнюю свою отраду в старости. Он исправно следил за ним, готовил кашу, чистил и варил картошку, умывал и подмывал сына – словом, ничто не предвещало беды. Но в последний день, когда Ольга уже ехала домой, когда оставалось совсем немного до ее возвращения, Кузьма не уследил за сыном: маленький баловник, пока отец не видел, полез к керосиновой лампе и опрокинул ее на себя, обварившись кипящим маслом.

За весь субботний день Кузьма не обронил ни звука, во время похорон лишь судорожно сжимал свою фуражку, как будто от того, насколько сильно он стискивал ее в руках, что-то могло измениться. Он был мрачный, как ночь, с глубоко впавшими от бессонницы глазами и заостренным, истончившимся горбатым носом. Он как будто не слышал и не понимал, что происходит вокруг, черные глаза его все время не отрывались от маленького закрытого гроба; казалось, он не слышал рыданий Ольги и Зои и завываний остальных женщин, пришедших по традиции голосить все похороны.

Но в воскресенье, к удивлению Зои, перед ее отъездом, он проводил ее вместе с Ольгой и поблагодарил ее за то, что она приехала, перекрестив на прощание. Сколь чудной, сколь болезненной была внезапная ласка этого угрюмого человека, который, казалось, не замечал Зою прежде. Видимо, Кузьма и сам не понял, как решился на это, потому что тут же смутился своего порыва и стал опять молчалив и отстранен. Тогда Ольга обняла дочь, но, обнимая, беспрестанно плакала.

Если бы кто сказал тогда Зое, что этого диковатого человека она видит в последний раз, то, быть может, она была бы внимательнее к нему, разговорчивее. Кузьмы не стало спустя всего несколько месяцев. После этого Зоя время от времени вспоминала отчима, размышляя о том, что жил на свете такой человек, нелюдимый, злобный, угрюмый, и все думали, что знали его, но на самом деле не знал никто. Все думали, что могут судить его, но на деле не имел права судить никто, потому что – что бы кто ни думал про другого – человеческая душа есть сумрачная ночь, и порой в этих густых потемках спрятан подлинный клад, но мы не способны разглядеть его, потому что приходим в эти потемки, не захватив с собой свет.

1937 год не предвещал бед. Напротив, была утверждена новая конституция, были возвращены избирательные права многим категориям населения, уже год как отменена карточная система, в культуру возвращались классические писатели, музыканты, художники, а новые течения, такие как авангард, декаданс, напротив, уходили в прошлое. Города Урала разрастались, рабочие получали комнаты, колхозы богатели, строились электростанции, заводы, школы, детские сады, институты, библиотеки, пансионаты, санатории, больницы.

Агафья после окончания курсов мастеров социалистического труда работала учителем русского языка и литературы, но и этим не ограничилась, она также организовала культурно-просветительский кружок, помимо этого преподавала в вечерней школе. В партию она пока не смогла вступить – ждала очереди. Также пока не смог вступить и Гаврила, но они были в комсомоле, и вступление в партию было вопросом времени. У них подрастало двое детей: старшему было пять лет, а дочери исполнилось