Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

И в том, как неуверенно она рассказывала матери утешительные новости, и в том, как Тамара с сомнением качала головой, не веря в смысл ее хождений и прошений, ощущалось это дурное, как дым, оно все явственнее обрисовывалось в воображении, пугая Агафью. А главное, сколько же месяцев еще пройдет, прежде чем будут известны результаты суда и следствия, результаты ее обращения, писем Сталину.

Время стало их самым яростным мучителем, и отрезок между сегодняшним днем и днем вынесения приговора казался лишенным смысла, никчемным, таким, какой нужно было бы смело вырезать из жизни и выбросить. Второй раз Гаврила был под следствием, и они никак не могли помочь ему, и второй раз нужно было заставить себя забыть о том, что ему могло быть плохо в тюрьме, что он мог болеть, голодать, мог страдать, и при этом все, что можно было сделать любящим его людям, – продолжать жить и ждать, ждать, ждать и хладнокровно уповать на справедливость суда и следствия.

Глава двадцать первая

1938 год

В темном дремучем бору между высоких сосен торчали засохшие деревья и кустарники, портившие чистоту бора, но все-таки он казался свежим: ни крапива, ни лопухи, ни бурьян, ни репейник еще не успели подняться от весенней студеной земли, которая лишь зеленела от крохотных ростков клевера, желтых одуванчиков, лучистых цветов мать-и-мачехи, наполняя сердце беспричинной тихой радостью. Солнечные лучи, просвечивающие сквозь кроны сосен и переливающиеся холодным золотом по низкой траве и валунам с торчащими из них корнями, неустанно обещали путнику счастье и какие-то чудные, небывалые времена. И в этих лучах то падали, то взлетали стрекозы, белые бабочки-капустницы, шмели и оводы.

Где-то вдали ровно, спокойно, мирно, словно отбивая ритм, куковала первая кукушка, и звуки ее пения эхом разносились по бору. Земля на удивление быстро просохла этой весной, и телега не увязала в грязи, бычок спокойно тащил ее через густой бор, через пещеры и глыбы, вероятно, когда-то обрушившихся скал, минуя небольшие каменные плато, поляны, взгорья.

Бычком правил Елисей, Федотов-кузнец. Он был теперь весь седой, как белый лунь, казался еще меньше, еще тоньше. Доброе лицо его имело выражение какого-то доброго смирения и снисхождения ко всему и всякому: пережив свой расцвет и падение, он, казалось, решился встречать старость покойно, с миром, не тая более обид на несправедливую судьбу.

Елисей возвращался с болот, где собирал в высоких резиновых сапогах, стоя по колено в воде, мох. Телега теперь была гружена этим мокрым мхом, который Елисей будет вскоре просушивать на солнце, раскладывать во дворе, а затем утрамбовывать и складывать в мешки.

Жизнь в Степановке наладилась, и на нее хватало техники и тракторов. Степан и Елисей поставили небольшую избу на самом краю поселка, обзавелись коровой, курами, небольшим огородом, где сажали свеклу, репу, морковь, редис, редьку, картофель, лук. В правой части их нового огорода росла старая, будто уставшая, ива с ее клонящимися к земле ветками, и после паводка она зацвела такими яркими красивыми желтыми пушистыми цветами, пахнущими сладким медом, что их быстро облепили мохнатые шмели и усердные пчелы.

Степан, Мария, Фрося и Пелагея вступили в колхоз, и, хотя почти сразу стало ясно, что новая жизнь была совсем не похожа на прежнюю – теперь они работали за трудодни, за палочки на бумаге (дни, когда они выходили на работу), по которым позднее получали зерно, – они подсмеивались, но не жаловались, памятуя о том, что в колхоз они отдали только одну лошадь, остальную скотину растеряв и распродав.

Первый год по вечерам студеной осенью, морозной, снежной зимой и ранней полноводной весной они учились в вечерней школе – обучались грамоте, чтению, арифметике. В деревне открылся сельский клуб, в котором молодежь устраивала танцы, ставила спектакли; был даже литературный кружок, организованный учительницей, которая, как оказалось, прибыла в тридцатом году, после отъезда Федотовых-кузнецов. Молодая женщина, в чем вскоре убедились Федотовы, была одержима своей профессией, за что в деревне завоевала к себе неподдельное уважение, а через нее – к советской власти.

У Марии и Степана было теперь трое детей: сначала родились Валечка и Зиночка, следом за ними родился Миша, и им было не до сельского клуба и танцев, но клуб этот полюбился сестрам Степана, ведь им пора было выходить замуж. Елисей сначала воспротивился:

– Не пущу! Бесовское это все!

Он долго спорил со Степаном и дочерями, которые пытались доказать ему, что ничего дурного в клубе не происходило, пока не вступилась Марфа. И ей в глубине души казалось, что в клубе может произойти что-то неприличное, но она так отчаянно горела мечтой найти женихов для и без того утративших былую красоту дочерей, особенно для засидевшейся в девках Пелагеи, что и она, пересилив себя, взмолилась:

– Не дури, Елисей, пусти ты их. Раньше молодые гуляли допоздна, знакомились-женились, так теперь в клубе допоздна пляшут – все одно. Молодым надо и погулять. Ничего срамного там не сделается. Наоборот, под присмотром.

– Елисей Иванович, – вступилась и Мария, укачивая на руках ребенка, – пусть Степан пойдет с сестрами, я отпускаю. Он присмотрит, чтоб ничего дурного не было. Вам спокойнее будет.

Услышав ее робкий тихий голос, Елисей не мог более противостоять семейству. Он махнул рукой и полез на русскую печь, а девушки, засмеявшись от радости, принялись умываться, расчесывать волосы, достали из сундуков чистые и опрятные рубахи, юбки, нарядились, заплели косы и отправились гулять.

Так постепенно Федотовы стали вливаться в новую советскую жизнь. Но так сложилось, что все ребята были моложе Пелагеи или уже женаты, и только за Фросей ухаживал Федотов Андрей.

– Да ну их, – говорила Пелагея сестре, – не интересно с ними.

Фрося чувствовала, что старшая сестра старалась за своей отчужденностью скрыть другое, то, о чем никто из них не говорил: она никому не нравилась из молодых колхозников, потому что все они обращали внимание на девушек моложе нее. Так постепенно получилось, что обаятельная, бойкая на язык Пелагея замкнулась в себе и стала какой-то другой, молчаливой, задумчивой, скромной. Марфа и Елисей с тоской наблюдали за ней, а отец часто начинал ворчать, виня во всем советскую власть:

– В былые времена разве было бы трудно найти ей жениха? Красавица, из небедной семьи, – вздыхал Елисей.

– Все ты со своими рудниками, – находила что ответить Марфа, – если бы не поехали тогда, уж давно бы пристроили дочь. А теперь пропадать ей ни за что ни про