Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

– Я, стало быть, во всем виноват? – покорно вздыхал Елисей, у которого давно не возникало желания спорить и что-то доказывать жене. Он мог бы ворчать, мог бы ругаться, но молчать было всего вернее.

– Стало быть, так, – фыркала жена.

В то время как Марфа нашла себе занятие: управлялась с хозяйством и детьми Марии и Степана, – Елисей первое время был отрешен, занимался рыбалкой, сушил рыбу на зиму, собирал грибы и ягоды, их тоже сушил, делал заготовки. В колхоз они не вступили, и Елисея съедали мысли о том, что он более не добытчик в семье и что он не знает способов достать для семьи денег.

Однако к середине лета тридцать четвертого предприимчивый ум привел его к разгадке, и он понял, чем теперь будет заниматься, чтобы раздобыть денег. А деньги были очень нужны, потому что после сбора урожая колхоз делил его по трудодням между колхозниками, они сбывали излишек урожая по низким государственным ценам, и в итоге осенью денег было так мало, что хватало на самые необходимые вещи: кому в семье купить калоши, рубаху, быть может, небольшой отрез ткани, не более того.

В неплодородных краях скудная земля родила мало, а низкие твердые цены на зерно лишали надежд на какую-то прибыль. Радовало то, что колхозники теперь не голодали, но, конечно же, нынешнее положение Федотовых-кузнецов нельзя было сравнить с их прошлым, когда они сдавали в наем лошадей или землю или нанимали батраков и сбывали зерно по высоким ценам, а в период НЭПа, когда была возможность придержать хлеб, и вовсе добивались роста цен за счет временного принудительного снижения сбыта.

Потому Елисей купил быка, а теперь запрягал его в телегу и ездил на болота, там собирал мох, сушил его и возил на рынок в Пласт: мох использовался повсеместно для утепления вновь строящихся домов и был очень востребован. Так он нашел себе дело, которое позволяло ему не только быть нужным для семьи, но и приносить ей доход, которого так не хватало в новые времена.

Для Пелагеи все изменилось в тридцать пятом году, когда в Степановку приехал к родным в отпуск Василий Васильев. Федотовы почти не знали нового семейства, обосновавшегося в их краях всего несколько лет назад, но они казались людьми честными, трудолюбивыми и даже более образованными, чем все жители деревни. Поговаривали, что это были когда-то состоятельные казаки, а теперь такие же колхозники, как и все. Василий был невысоким, но широкоплечим и плотным, чернявые волосы он стриг коротко, кожа его была смуглой, как будто он работал все лето на солнце в поле – на деле же работал на открытом руднике. Карие глаза его были проникнуты каким-то глубоким блеском, каким-то затаенным чувством, столь несогласным с его профессией и простой жизнью в бараках с другими рабочими.

Появление молодого казацкого сына взбудоражило невест Степановки, и вместе с ними, не говоря никому ни слова, втайне загорелась и Пелагея. А случилось это потому, что Василий с первого же вечера в сельском клубе обратил на нее внимание: он пригласил Пелагею танцевать, выбрав ее первой из всех сельских девушек. Зажатая, стеснявшаяся других людей, особенно мужчин, она расцвела, с каким-то остервенением преобразилась, вернув все свои прежние таланты, словно держала их в пыльном сундуке до назначенного часа: внимание Василия, казалось, как вода, проникло в душу, размягчило, оживило ее и придало Пелагее сил. Она вновь стала шутить и улыбаться, и на каждое слово Василия отвечала так бойко, что он сам стал теряться, пораженный ее врожденным обаянием.

После клуба он хотел проводить ее до дома, но Пелагея наотрез отказалась и убежала с подругами и сестрой, шепчась и хохоча всю дорогу – а сама дорога в Степановке была всего с двадцать домов, и на том кончалась. Дома Пелагея и Фрося наперебой рассказывали Марфе о Васильеве, а мать качала головой, но не ругала их:

– Правильно, что убежала. Он должен знать, что у тебя есть гордость, что и не таких женихов спроваживала. В мое время девки никогда за парнями не бегали.

Так она учила дочерей каждый день, критикуя их, браня за ветреность, одновременно восхваляя саму себя в молодые годы, рассказывая, как околдовала самого видного жениха Степановки. И хотя дочери тут же переглядывались и хихикали, но материнским словам внимали: чувствовали, что она хоть и была старой дореволюционной закалки, а все-таки что-то понимала в том, как очаровать мужчину, ведь сама она происходила из бедной семьи, а Елисей был сыном богатого казака-кулака.

– Посмотрите на Марью, – Марфа кивала в сторону невестки, красневшей при упоминании своего имени. – Скромница, а как привязала к себе Степана. Потому что в девушке самая красота – это ее скромность и стыдливость. Парням не нужны такие девки, которые сами на них вешаются.

Пелагея особенно прониклась словами матери, про себя решив, что Василий был ее последней надеждой выйти замуж. Всю неделю она сначала улыбалась ему в клубе, охотно танцевала, но ближе к вечеру холодела и наотрез отказывалась гулять с ним под музыку гармони, когда клуб закрывался. Вместе с тем она не могла не бояться, что, так дерзко остужая пыл своего воздыхателя, она все-таки прогадает и все закончится тем, что оскорбленный Васильев уедет в Еманжелинск, чтобы вскоре забыть и само имя ее. Чем больше проходило дней его отпуска, тем больше росло в ней беспокойство, что именно так все и сложится и что мудрые, веками проверенные советы матери окажутся неверными и приведут к краху всех ее надежд. Новые времена, новые нравы?

Василий по-прежнему не говорил с ней о своем отъезде и предстоящем расставании. Быть может, теперь с молодыми людьми нужно было обходиться по-другому, как Елена из соседского двора, – бегать за ними, разрешать целовать себя в щеку, гулять с ними после клуба? А под конец его отпуска и совсем жуткая мысль пришла на ум Пелагее: быть может, та самая Елена и ее подружка, чуть только Пелагеи простывал след, гуляя с ребятами по улице, эти дни обольщала ее Василия, сводя на нет все ее усилия? Эта мысль, как белена, одурманила душу, и тогда она сказала себе твердо:

– Нет, сегодня поступлюсь всеми своими устоями да соглашусь гулять после клуба. Своими глазами увижу, обольщает ли Ленка моего Васю.

Фрося, узнав о ее намерении, испугалась, но не стала ее отговаривать: и она про себя боялась, что учения матери давно устарели.

И вот в последний день перед его отъездом все должно было решиться. Вечер начинался как обычно, Василий не