Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

должна пройти. Нет в ней места маленьким заботам, нет в ней места истерикам, обидам, ты просто живешь и исполняешь свой долг – перед Отечеством, перед семьей, перед собой: воспитываешь школьников и своих детей в любви к родине, к русской литературе, даешь им, быть может, главное, без чего не справятся они, не выживут в том, что грядет, – любовь к родной земле. Тянешь лямку, скрипишь зубами, и одно утешение: во все времена житие было несладким, во все времени люди не жили – выживали, то и дело отправляясь на небеса. Жизнь – это боль, и только в промежутках между ней, тем ценнее и ярче, моменты истинной радости, пики счастья, свадьба, рождение детей, победы школьников в соревнованиях, успехи завода…»

Поезд отбивал монотонную дробь, темной ночью везя пассажиров через реки и пологие холмы, сменившиеся унылыми серопрядными березовыми рощами, а утром – бескрайними, белоснежными, блестящими на морозном солнце полями. Ночью Агафья почти не спала, уставившись взглядом в край ночной звездной дали, который виднелся в изрисованном морозной живописью окне, и сердце ее так гулко билось под ребрами, отдавая свинцовой тяжестью в самые уши. Она не могла не спрашивать себя о том, как примет ее Семен Новиков, узнает ли, обрадуется ли ее приезду, не рассмеется ли ей в лицо. Она так изменилась за эти годы! Но изменился ли он? Не будет ли напрасной и эта ее отчаянная попытка вызволить Гаврилу из беды?

Если же он все еще любил ее или дорожил ею… согласится ли помочь? Не захочет ли, напротив, втайне от нее навредить Гавриле еще больше? Ежели он будет противиться помочь, так она… Внезапно родившиеся в ней черные мысли поразили ее. Да, она тогда будет мучить его, как мучила когда-то в Кизляке… Для нее он все сделает, на все решится. С какой-то чуждой ей злостью она вспоминала о своей власти над Новиковым и думала, что будет вертеть и крутить им, как захочет, но своего добьется. Нет, тут же одергивала себя Агафья, ее Семен, таким, каким она любила его однажды, никогда не опустится до такой низости, как и она сама. Должно быть, ему это будет невыразимо больно, но он поможет ей. Главным оставалось то, чтобы он не изменился, остался прежним. С самозабвением, с горячностью в конец отчаявшегося человека она верила в это. Другого пути не было.

Глава двадцать третья

1938 год

Брат Арины, Емельян Котельников, не имел гармоничных черт в лице или стане, но он был высоким, густые смоляные волосы его чуть вились, глаза были раскосыми и, если вглядеться, несимметричными, и была в них какая-то непоколебимая уверенность в себе, в своей правоте, своем знании жизни – хоть был он еще так молод, – что он очаровывал мгновенно. Оттого многие девушки, встретив его в улице, останавливались и бросали ему вслед взгляды, полные тоски и какой-то жадной, дерзкой грусти. Но сердце его – удивительное дело – не принадлежало никому.

Он один из всей семьи стал большевиком, работал в политотделе при МТС и не так давно огорошил старшую сестру неожиданной и столь печальной для нее вестью: он получил назначение в Минск, но о какой именно должности шла речь, он не говорил. Сегодня вечером ему устроили проводы, накрыли на стол, позвали соседей, друзей, сельскую молодежь.

Лихие дела творились в Косогорье последние месяцы. После нападения Савельевых на Арсения и Арину, после народного суда остались в поселке сыновья Луки Яковлевича с семьями. Согласно закону о раскулачивании их отправили в спецпоселение в Сибири. В те годы для уменьшения возможности бунта и восстания в селах семьи арестованных или расстрелянных за преступления против членов колхоза и власти кулаков высылали, выслали и сыновей Савельева с семьями.

Другой мироед их поселка – Тихон Александрович – в далеком двадцать девятом году доказал, что он готов сотрудничать с советской властью, более того, после жестокой расправы над Арсением он добровольно вступил в колхоз. И теперь, когда самого Тихона Александровича уже не было в живых, а сыновья его давно отделились и вступили в колхоз, их обоих арестовали и приговорили не к высылке, а намного хуже – к заключению в лагерях.

И хотя когда-то все жители поселка недолюбливали Тихона Александровича и его богатых сыновей, прошло то время – ныне работали все вместе, все старались, это чувствовалось и по высоким показателям колхоза: они каждый год занимали первые места по производительности в БССР и стали образцом для других деревень. Потому теперь всякий переживал за Степана и Матвея Тихоновичей, писали письма Сталину все вместе. Горько было их женам и детям остаться без добытчиков, а еще горше было то, что никто из них не понимал суть того, почему они были арестованы.

Арина с затаенной грустью глядела на брата – красивого, статного, уверенного в себе. Улыбка его до того была притягательна, что все собравшиеся не сводили с него взгляда. А сестре, которая уже ждала четвертого ребенка, горько было разлучиться сначала с Катериной, которую они видели крайне редко, особенно теперь, после рождения ребенка, а сейчас разлучаться приходилось и с любимым братом. Отец по-прежнему много пил и не ухаживал за собой, и Арине скоро придется вместе с Федором бросать детей и приходить к нему, вести его в баню, готовить для него, заставлять его есть. Он похудел до такого состояния изнеможения, когда неясно, в чем и дух держится: кости торчали, меж лопаток и ребер проваливалось яминами тело, обвисала старческая дряблая кожа.

Но грусть Арины была глубже, сложнее, и брат понял это. Когда он пошел в сени за солеными огурцами и помидорами, Арина пошла следом за ним, Емельян о чем-то пошутил, а сестра неожиданно заплакала.

– Ты чего, Аришка? – и тут только растаял холод в уголках его глаз, он смутился, дотронулся руками до ее плеч.

– Не хочу, чтоб и ты уезжал, – сказала она сквозь всхлипывания.

– Да я ведь не в Сибирь уезжаю, что ты! Ведь рядом совсем, будем часто видеться.

– Все равно далеко, уж так не забежишь, не посидеть вместе.

Он притянул ее к себе и обнял полубоком, очень бережно, чтоб не дотрагиваться до выпирающего живота Арины.

– Не о том ты тоскуешь, не о том.

– А о чем?

– Об этом, конечно, тоже. Но все-таки о другом.

– Шутишь ты со мной.

– Нисколько.

Арина подняла глаза на брата, всхлипывания ее прервались, но слезы по-прежнему текли по щекам.

– Ты же хотела, чтоб я стал большевиком,