Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

а теперь Ларчиков объявился совершенно в новом месте, целый и невредимый, вновь возвысившийся до высокого поста. Ему, как и многим троцкистам, в начале тридцатых Сталин простил расхождения во взглядах двадцатых годов, разрешив вернуться на ответственные посты, но изменщики не перевоспитались в ссылке и продолжили свое дело на новых должностях.

Прокрутив это все уме, Семен стал задавать вопросы, расспрашивать про другие аресты, пытаясь выведать у Агафьи все, что она знала о несправедливых репрессиях, но она знала на удивление крайне мало: с ее слов получалось, что никто из людей в окружении Гаврилы, никто из осужденных не вызывал у нее подозрений, все были хорошими советскими людьми.

– Вспомнила! Вечером перед арестом он обмолвился, что знает наверняка, что на заводе есть троцкисты и что они, скорее всего, предпримут попытку избавиться от него.

– Так! – Семен выдохнул и застыл в напряженном ожидании, не сводя с нее глаз.

– Но это все, что я знаю.

– Имена?

– Ничего не сказал, хочешь верь, хочешь нет: не знаю ни имен, ни фамилий.

Семен не смог скрыть своего разочарования, медленно покачал головой, прикрыв веки, как будто ему стало больно от ее слов, а затем сделал глубокий выдох. Агафья ловила каждое изменение в его лице, пытаясь понять, о чем он думал и не сердился ли на нее за ее неподготовленность по столь важным для нее же самой вопросам.

– Вот как поступим. У меня есть товарищи, которые могут узнать подробности дела, отправить запросы из Челябинского НКВД в Миасс. Но это нельзя сделать мгновенно.

– Отец обещал заново собрать письма Сталину от товарищей Гаврилы, рабочих, мастеров, специалистов.

– Это очень хорошо, их нужно обязательно отправить. У нас уже начали снимать обвинения с невинно осужденных после таких коллективных писем Сталину.

– И у нас такие случаи есть. Выходит, он все читает! – выдохнула Агафья. – Я верила в это! Это моя вина, всецело моя вина, из-за меня было потеряно столько времени… Как я могла довериться этому мошеннику…

– Да что ты, Агафья! Ты же почти не знала его в Кизляке…

– Все одно, – перебила его она, и была в ее голосе и решительность, и строгость. – Не оправдывай меня… Мне не следовало отдавать тогда письма. Простодыра я, что сказать! Так долго тянула, верила всему… потому что была уверена, что советская власть не допустит неправды.

Но Семен уже не слушал ее и как будто думал о своем, тер подбородок, ходил по комнате, потом повернулся и сказал:

– Да, Агафья, просить нужно с каждого сразу два письма, одно отправьте товарищу Сталину, а другое – товарищу Вышинскому.

– Это прокурор СССР?

– Да, если письма по какой-то причине не дойдут до Сталина, то дойдут до прокурора, и так даже будет лучше, все равно он непосредственно занимается повторным рассмотрением дела.

– Как я рада, что приехала к тебе, Семен, я не знаю, что бы делала без тебя.

– Ведь еще ничего не сделано. Но мы во всем разберемся, во всем.

– Вспоминаю, как нас выгнали из Кизляка, несмотря на все твои усилия… я тогда не понимала, что не все в НКВД такие, как ты, что были еще те, другие… кто выпустил Ларчикова и Кузнецову на свободу… Теперь знаю. Что бы ни случилось, все равно буду тебе благодарна, что принял, не прогнал, попытался помочь.

Ночью она отказалась занять спальню Семена и расположилась в той же комнате, где спала на кровати в углу Авдотья Никитична, постелив себе на кушетке. Меж тем в соседней спальне не мог заснуть Семен, взволнованный событиями дня до состояния какого-то тупого умопомрачения, когда напрочь забываешь о призрачности счастья, его недолговечности, не помнишь, что скоро сон оборвется, как тонкая нить, связавшая прошлое и настоящее, и вновь окажешься там же, где и был – в далеком надуманном прошлом, но уже будешь там совершенно один. А сейчас казалось – сквозь рваную боль о том, что Агафья чужая жена и уж не любит его так, как прежде, а видит в нем только друга, брата, – что дни, которые они проведут вместе, вечны, а вместе с ними и само счастье, и упоение от минут, когда единственно любимая женщина в его жизни наконец рядом с ним.

Потом какое-то странное неверие пробуждалось в нем, неверие в то, что явление Агафьи в Пласт не привиделось ему, и он шел в соседнюю комнату, чтобы в темноте, где трещала печь и храпела мать, вглядеться в серые очертания спящей на кушетке молодой женщины, чье ровное невинное лицо с такими правильными, но решительными, строгими чертами завораживало взгляд.

В последующие дни они отправились в Челябинск, там остановились у Антонины Павловны, пожилой родственницы одного из сослуживцев Семена, у которой он всегда размещался, когда приезжал в этот город. Сама она жила с внуком-школьником, но Семену на время его приезда сдавала одну из трех комнат.

Сначала они договорились, что Семен проводит Агафью до Челябинска, получит первые известия из НКВД, а затем поедет домой, простившись с ней, но все обернулось иначе: дело Ермолина Павла и связанное с ним дело Ларчикова Антона Яковлевича заинтересовало челябинских сотрудников, и Семен должен был остаться на более длительный срок. Вместе с ним осталась еще на несколько дней Агафья, у которой все сгорало от нетерпения и обманчивого, наивного предчувствия, что Семен сможет добиться оправдания Гаврилы всего за одну неделю, – ведь после его обращения к сослуживцам все так лихо закрутилось. Новиков ничего не рассказывал ей, намекнул только, что Ларчиковым давно интересовались, как и теми партийными сотрудниками и сотрудниками НКВД, которые были связаны с ним.

В эти несколько дней они говорили о работе, о жизни Агафьи в Миассе, о ее школе, учениках, детях – словом, касались только общих тем, опасаясь затрагивать что-то более глубокое и болезненное для них обоих. И порой в редкие минуты тишины, когда они по вечерам пили чай из самовара, Агафья и Семен смотрели друг на друга и вдруг замирали, как замирали слова и вопросы на устах. А вопросов скопилось так много, что из них связывался неразрешимый узел, к которому и приступить-то было неизвестно как: и стыдно, и больно, и как-то по-ребячески выходило, будто они затаили какие-то обиды друг на друга. Почему Семен не приехал к Агафье сразу после раскулачивания? Почему искал ее много позже, в 1934 году? Почему она так поспешно вышла замуж? Любила ли она мужа так, как когда-то любила Семена?

Все эти вопросы были бессмысленны, потому что любой ответ не был в силах что-то изменить