Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

– Они все дома, что же ты? – вновь подтолкнул ее Демид. Ольга кивнула и пошла в их дом.

Странное дело: сколько он когда-то представлял себе встречу, сколько нехороших слов проговаривал в уме, какие мог бы вновь сказать ей, предательнице, каким ледяным и бездонным равнодушием мог обдать ее… а вышло совсем иначе. Памятуя о том огромном горе, что было ниспослано на Ольгу, разве можно было таить на нее злобу? Нет, он втайне от себя же самого давно простил ей все, и даже больше: теперь Демид бесконечно жалел бывшую жену и желал ей только добра. Ему даже совестно стало, что он увез детей от нее – решение, в правильности которого, он, как ему казалось когда-то, никогда не усомнится.

Демид вдруг обернулся и проводил одинокую фигуру в черном долгим и тоскливым взглядом, как провожают взглядом что-то милое и невозвратимое, так тесно связанное с молодыми и нежными годами, что ничто не омрачит это в памяти, а у Настасьи от его поступка сжалось сердце: ревность как яд разлилась горячей волной по нутру, по конечностям, обдала лоб отупляющим жаром. Злая мысль сама по себе, против воли, закралась в душу: неспроста сюда явилась Ольга, неспроста.

Следующее утро начиналось неприятными вестями: новый арест в Аргаше, значит, Демиду нужно будет сообщить об этом односельчанину и его семье, велеть ему собрать самые необходимые вещи, а затем посадить на телегу и везти за двадцать километров в Усть-Катав – по горам, холмам, через скалы и вдоль полноводной Юрюзани. И на сей раз распоряжение пришло о нелюдимом старике, бывшем старосте, который жил теперь на отшибе, ни с кем не общался, в колхоз не вступил, жил впроголодь, кормился одним своим огородом. В Гражданскую войну он потерял единственного сына, и теперь у него оставалась только старуха жена, но та ослепла и была глуховата. Какие тайны связывали бывшего старосту Калинина и белогвардейцев, за которых погиб его сын, Матвеев не знал, но ему было больно явиться так в дом к старику и увести его, оставив слепую старуху одну, без поддержки.

Работа Демида всегда была сложной и насыщенной неприятными событиями и поручениями, но в последний год она давалась ему все труднее: он стал конвоиром и должен был доставлять в органы НКВД всех односельчан, которых приказывали арестовать. У Демида не было оружия, не было наручников – словом, не было ничего, чтобы выполнять эти поручения без риска для собственной жизни. Любой из арестантов мог взбунтоваться, в лучшем случае спрыгнуть с телеги и сбежать в бор к старообрядцам, из-за чего у Демида были бы неприятности, а в худшем случае – мог напасть исподтишка на него самого.

Именно по этой причине, а вовсе не потому, что Настасье было жаль односельчан, жена настаивала на том, чтобы он сменил работу. Заработная плата милиционера была невысокой, а профессия – опасной, оттого Настасья не могла успокоиться и без конца пилила его, но Демид, обычно во всем покорный жене, странным образом уперся именно в этом вопросе и не уступал.

– Никто не нападет на меня, что ты, Настасьюшка, – говорил он с добродушной улыбкой, – кому это нужно? Все свои, все друг друга знаем, у нас в селе нет таких, кто мог бы напасть или убить. Все люди хорошие…

– Если все такие замечательные, то почему же их арестовывают?

– Да и зачем им нападать на меня? – не слушая жену, говорил Демид. – Ведь это все какие-то ошибочные дела, стало быть, их всех отменят, а людей вернут домой. И сердиться нечего ни на советскую власть, ни на меня.

Но сегодня, когда Демид сообщил недобрую весть Калинину, тот затрясся от страха, начал курить, но папироска так и дрожала в морщинистых узловатых руках, злыми глазами сверлил он милиционера, чувствовалось, что проклинал его за лихие вести. Но почему-то не вспоминал про свою жену, не переживал за нее, не делал напутствий. Она же, услышав об этом от Матвеева, сначала поплакала тихо в горнице, а затем как будто забыла и все сидела в комнате, не выходила. Ясность ума, похоже, постепенно оставляла ее. «Да, – думал Демид, когда староста уселся на телегу и стал прожигать взглядом ему затылок, – вот он и может ударить сзади: хоть придушить, хоть камнем стукнуть. Много ли человеку надобно, чтобы дух выбить вон?»

На удивление, у Калинина не осталось добротной одежды, и он ехал в залатанной во многих местах телогрейке, в старой выцветшей фуражке, в калошах. Всю дорогу они ехали молча, хотя обычно путники разговаривали с Демидом – так быстрее проходила дорога да арестанты меньше переживали, тем более что Матвеев приободрял их, говорил, что их скоро освободят и все образумится. Лукавил ли Демид в такие минуты?

Он знал наверняка, что никогда не поверит, будто в такой стране, как Советский Союз возможно осуждение невиновных, а стало быть, с неповинных должны были снять обвинения. Но кто из конвоируемых им односельчан был виновен, а кто – нет? Как он мог знать? В деревне заступались за всех и за всех писали товарищу Сталину, после чего многих освобождали, и они возвращались домой.

Меж тем лошадь покорно ступала по огромным холмам уральских гор, и на возвышенностях ветер гулял с особенной силой, задувая в ворот, морозя кожу и сметая фуражку с головы – пришлось ее снять. В такие часы открывались виды на долину, на ребристый малахитовый бор, редкие березовые рощи, раскинувшиеся в низине и на самих холмах. Они тянулись тонкими изящными ветками к самой земле, подобно загадочным девицам в струящихся сарафанах. И так же белесый туман стелился по верхушкам деревьев, как воздушные сливки, разливался медленно по бору. Чистое небо скрывали бесконечные гряды облаков, напоминавшие, особенно вдали, огромные замки, заслонявшие друг друга и переливавшиеся всеми оттенками серого – от светлого до свинцового. И словно кто-то сверху, с другой планеты, подсвечивал их – узкая струя света лилась вниз, как золотая вода, окропляя края туч и облаков своим слабым сиянием.

Тонкой сине-зеленой струной пролегала в долине Юрюзань, подернутая такой отчетливой рябью, будто тысячи маленьких молотков выбивали ее по приказу порывистого ветра на убегающей вдаль водной глади. В скалах рисовались пласты пород, словно коржи, напоминавшие о древних временах Урала, – и тысячи лет назад здесь жили люди и как-то выживали: страдали, болели, боролись с голодом и холодом, но