Невидимая библиотека - Мария Сарагоса

Наверное, это чувство было хорошо знакомо мужчинам – ощущение, что ты окружен товарищами по призванию. У них всегда было это право. Задумывались ли они о том, какая это ценность? На лицах девушек было выражение, которое я успела отметить у однокурсников в университете, – удовлетворение от того, что ты находишься среди себе подобных. Библиотека Женской резиденции стала тем местом, где я почувствовала себя дома.

Несмотря на то что вечерами я забывала о времени среди библиотечных полок, ночи были мучительны. Я не могла уснуть, а если засыпала, тут же погружалась в один и тот же кошмар: призрачная женщина из Дома с семью трубами указывает на меня белоснежной рукой, не отводя ярко-зеленых глаз. Тогда я видела в этом упрек за глупый разлад с самой собой и с Вевой, но теперь знаю, что она пыталась предупредить меня. Сжавшись под одеялом в своей постели, я не догадывалась, что дух Елены призывает меня поверить в его существование, потому ее глаза и смотрят пристально на меня – зеленые, как у примечтавшихся поэту быков.

В один из таких одиноких вечеров пропал дон Марсьяль.

– Как может потеряться старый артритик, который никогда не выходит из дома! – восклицала тетя Пака.

Пустое кресло, в котором он обычно курил свою пенковую трубку, читал газету, ничего в ней не понимая, и грозился вернуться на Филиппины к Дамьяне, выглядело покинутым. Когда я спросила, куда подевался дон Марсьяль, тетя забеспокоилась и бросилась искать его по всему пансиону. Постояльцы высунулись из-за дверей и глазели, как хозяйка в отчаянии заламывает длинные костистые руки и звенит ключами.

– Мой Фортунато никогда мне этого не простит! – восклицала она, хотя ее супруг скончался четверть века назад.

Накричавшись, наволновавшись и набегавшись, тетя рухнула в кресло в парадной гостиной. Ангустиас предложила заварить ромашку, и в это же мгновение тетя воспряла:

– Ты должна была за ним присмотреть! Как ты не заметила, что его нет! Он обедал? Я не желаю успокаиваться! Когда я спокойна, от меня никакого толку!

Тетя выбежала в коридор, хлопнула дверь ее комнаты.

– Пошла спрашивать, – сказал дон Херманико.

– Думаешь, поможет? – осведомился дон Габриэль, поглаживая усы.

– Раньше помогало, – заметил его друг-соперник.

Дон Фермин молча сжимал руки; казалось, что костюм стал ему тесен и он задыхается.

Тетя совещалась недолго, вскоре она появилась в гостиной и объявила:

– Фортунато уверяет, что дон Марсьяль отправился на Филиппины. Ума не приложу, что это значит.

– Я знаю, – немедленно отозвался дон Фермин. Мы все замерли. – Этого я и боялся. Сейчас вернусь.

С неожиданной в его возрасте энергией дон Фермин поцеловал руку Ангустиас, взял пальто и шляпу и легкой походкой направился к двери. Он отсутствовал около часа и возвратился с доном Марсьялем – тот держал в руках нетяжелый на вид саквояж и выглядел подавленным, словно ему помешали выполнить важнейшую миссию.

– Я готов поклясться, что это там, – повторял он, – но не знаю, где именно… Какой…

– Не волнуйся, дружище, ты уже дома. Выпей ромашки, станет лучше.

Слово “ромашка” для Ангустиас равнялось приказу. Помогая дону Фермину усадить дона Марсьяля в кресло, я коснулась руки беглеца – она была ледяная. Рождество было не за горами, а дон Марсьяль вышел на улицу без пальто и перчаток, уверенный, что на Филиппинах они ему не понадобятся. Тетя по-матерински яростно укутала его одеялами, пододвинула вместе с креслом к жаровне и почти насильно влила в рот горячую ромашку. Дон Фермин рассказал, что обнаружил дона Марсьяля на Южном вокзале, тот стоял на перроне и смотрел на уходящие поезда.

– Слава богу, что он не сел в вагон, – вздохнул дон Фермин. – Скорее всего, просто не нашел свой поезд.

Лишившись поместья на Филиппинах, дон Марсьяль вернулся в Бильбао. Жена его вскоре скончалась, и он слишком долго прожил один в огромной пустой квартире. Затем решил поселиться в Мадриде в пансионе у тети Паки. Сходя с поезда на Северном вокзале, он полагал, что не задержится в столице надолго. Дон Марсьяль рассказал дону Фермину, что планирует вернуться на Филиппины, где у него осталось нечто очень важное.

– Дамьяна, – язвительно пояснила тетя.

– Дамьяна, – подтвердил дон Фермин. – Но это не то, что вы думаете.

Он пригладил пальцами свои голливудские усики и поведал, что дон Марсьяль вбил себе в голову, что Дамьяна, индианка, батрачившая у него на плантациях, на самом деле его дочь, плод случайной связи с женщиной, с которой он никогда больше не встречался. Дон Марсьяль смотрел в глаза Дамьяны и видел в них свои собственные, ему даже мерещились веснушки на ее щеках – такие же, как у него. Когда испанцы в спешке покидали Филиппины, Дамьяна осталась. А то и участвовала в разграблении поместья или поселилась в нем. По крайней мере, дона Марсьяля такая возможность забавляла, и он часто повторял:

– Кто бы мог подумать, что она вступит в наследство таким образом.

Старик мечтал посмотреть, как та, кого он считал своей дочерью, управляет хозяйством, которым некогда управлял он сам. Он хотел увидеть все своими глазами, чтобы успокоить муки совести. Все путешествия перепутались у него в голове, и он отправился на вокзал, надеясь отыскать знакомый поезд, который, как машина времени, увезет его в прошлое. Но вместо Северного вокзала дон Марсьяль приехал на Южный. Там и началась путаница. Дон Фермин чудом нашел его.

Впервые в жизни я задумалась о том, что наши прегрешения возвращаются к нам в самых невероятных обличьях, иногда преувеличенных или искаженных временем и муками совести. Вечером Карлос навестил старика и успокоил нас насчет его состояния, но мне больно было смотреть на дона Марсьяля, съежившегося от холода и осознания своей вины. Лишь Карлос догадался, что со мной что-то не так, и снова повторил, что вскоре дон Марсьяль и не вспомнит о своем приключении. Он сказал это неожиданно ласково, но я ничего не ответила.

Мне следовало скорее извиниться перед Вевой, но как раз начались рождественские каникулы, и я не смогла: болезнь, от которой дон Марсьяль вскоре оправился, свалила меня с ног и задержала в Мадриде на все праздники.

Глава 3

То, что я пока не могу понять

Январь 1931 года

После каникул с опозданием пришла открытка от Фелипе. Под нарисованной на ней рождественской звездой он написал фрагмент стихотворения Беккера:

Если же глаза у