Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

По дороге в Шеппертон я думал о том, что Салли привязана ко мне и бесконечно добра к детям. Глубокая привязанность и самые непринужденные измены сосуществовали, разделенные ее снисходительной улыбкой. Мне вспомнились Винсенты, устало занимавшиеся любовью в Лунхуа, и понимающий взгляд миссис Винсент, заметившей, что я смотрю на них из-за занавески. Я был почти уверен, что Салли нарочно показалась мне, подталкивая к следующему уроку беспощадного обучения. Меня тянуло к ней потому, что в руках Салли был ключ к этому странному десятилетию, но единственным устойчивым элементом в ее мире было непостоянство. Отрешившись от своих эмоций, отделив чувства от действий, я, быть может, научусь даже наслаждаться ее изменами.

Я вспомнил, как она едва не утонула на брайтонском пляже, когда позволила мне достать из воды вторую жену. Я до сих пор ощущал темную мощь бивших меня по бедрам и по груди волн – я шел на глубину, через смерть и темную пену, из которых выволок ее на берег.

Образы боли и гнева парили в воздухе, как плакаты, без конца рекламирующие смерть убиенного президента, знаки насилия и желания, только и способные насытить обделенных.

Я несся навстречу чужим фарам, пересекая лунную Темзу, за которой Шеппертон снился моим детям.

10

Царство света

– Считай ЛСД калейдоскопом мира.

Я слушал Дика, сидя у французского окна своего кабинета, разглядывая стакан воды в руке и кубик сахара, положенный рядом с магнитофоном Би-би-си. Обертка из фольги отбрасывала зловещие блики.

– Готово, Дик? – спросил я через плечо. – Это уже похоже на попытку самоубийства.

– Еще минуту – тебя ждут небеса… – Дик поправил треногу кинокамеры, нацелил мне в лицо свирепые линзы. Я уже ненавидел эту камеру, уродливого робота, уставившегося на меня. Сад был наполнен летним сиянием, которое играло со сломанными игрушками и развевающейся на веревке пижамой. Я предлагал прибрать этот веселый бардак, но Дик твердо велел ничего не менять.

Глотнув воды, я бросил взгляд на рухнувший вигвам, выстроенный Элис и Генри из старого клетчатого одеяла и парниковой рамы. Изгнанная из его темных недр за нарушение какого-то детского ритуала Люси снесла вигвам педальной машинкой. Страшная месть, которой грозили двое других, была забыта, едва в дверях появились Клео Черчилль с дочерью Пенни. Подруга Дика должна была увести детей к реке, пока мы с ним отчаливаем в другое путешествие – в короткое сафари по просторам моего черепа.

– Дик, в саду разгром, надо навести порядок. Прими это как данность. Телезрители-то будут не под кислотой.

– Как раз то, что нужно для рейтинга. Предложу эту идею Би-би-си. Пусть приложат подарочный набор к радиопрограммам.

Четверо детей вопили в коридоре, требуя мороженого, комиксов и оберток от жевательной резинки. Клео Черчилль просунула голову в дверь и весело скривилась.

– Назревает бунт. Мне придется вас покинуть.

– Отлично, Клео. Джиму уже не терпится. Дай нам пару часов.

– Два часа? Ты бы лучше меня заснял! – Она нахмурилась, глядя на камеру с микрофоном, тонометр и мое кресло с прямой спинкой. – Джим, выглядит это дико… ты уверен?

– Не волнуйся, Дик не раз запечатлевал трипы.

– Все равно. Паромщику верить нельзя.

Я видел, что Клео не одобряет нашу затею. Она считала, что в мире более чем достаточно развлечений для взрослого человека, а эксперимент по химии, который мы с Диком проводили над моим мозгом, – ребячество, вроде шалостей Генри, когда тот докуривает окурок в вигваме или поджигает целый коробок спичек. Улыбчивая и излучающая скромность Клео издавала детские книги. Мы иногда встречались с ней у Дика. Я чувствовал ее беспокойство и немного стеснялся, догадываясь, что ее волнует не только законность предприятия. Неохотно выпустив мое плечо, Клео перевела взгляд с моего вспотевшего лица на неприбранный кабинет и сад. К сомнениям относительно благоразумия экспериментов с ЛСД добавилась мгновенная оценка моей личности и пороков, которые мог пробудить во мне мощный галлюциноген.

– Ну вот… – Дик выставил время на пилотских часах и включил запись. – Сейчас 15.05, 17 июня 1967 года…

Встретив предостерегающий взгляд Клео, я положил кубик сахара на язык и из вредности дал ему полежать. Когда дети, распахнув входную дверь, понеслись к воротам, я еще на секунду заколебался. Клео вышла, хлопнув дверью, и тогда я запил сахар водой.

– Хорошо, – обратился ко мне Дик. – Ты еще полчаса ничего не почувствуешь, поэтому сиди спокойно и расслабься. Можем сыграть в шахматы.

– Буду смотреть в сад.

Я обычно обыгрывал Дика в шахматы, но это была единственная игра, где он радовался проигрышу, представляя фигурки драконами. Я послушал, как затихают в конце улицы детские крики и сильный, уверенный голос Клео. Она тоже воспитывала дочь в одиночку и намекала, что ответственному отцу не пристало пробовать сомнительные препараты. ЛСД еще продавался в Англии легально, но уже множились призывы к его запрету.

Я уставился на замусоренный игрушками сад – хранилище счастливых воспоминаний, отложившихся за последние три года на участке загородного дома. Ледник двигался, Мириам мирно спала в его глубинах. Дети почти забыли мать, хотя я зачем-то старался этому помешать. Если память и сохранилась, то где-то на другом уровне, в их доброжелательности, стойкости и вере в любовь, не требующую заслуг.

Как ни странно, Мириам начала удаляться даже от меня и в то же время все ярче проступала в памяти. Она, как статуя мадонны над нефом собора, словно поднималась ввысь по мере того, как я отступал от нее. Линии перспективы моей жизни все еще сходились на Мириам, но я был в долгу перед великим множеством женщин, которых узнал после ее смерти, и прежде всего перед Салли Мамфорд, которая помогла мне твердо встретить напор боли и маниакальной сексуальности. Как ни странно, открытые измены Салли облегчали память о Мириам, словно и ее смерть была особого рода изменой.

Однако Дик отнюдь не настаивал на присутствии Салли во время эксперимента с ЛСД. Ее внезапные перепады настроения и безудержный энтузиазм грозил снести с рельсов галлюцинаторный локомотив. Я, желая заглянуть в запертые двери своего сознания, согласился, чтобы за детьми присмотрела Клео Черчилль. Амфетамин и дринамил я уже пробовал, но они изменяли сознание меньше, чем обычный двойной скотч, а ЛСД, если верить Дику, раздвигал пределы мозга.

Я вспомнил презентацию на Би-би-си научной программы, в съемках которой сейчас принимал участие. Дик со свойственной ему уверенностью в том, что владеет вниманием зрителя, перебирал схемы мозга и энцефалограммы, как коммивояжер, продающий человеческий мозг заинтересованным инопланетным пришельцам.

«Центральная нервная система – Сикстинская капелла природы, но следует