Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

– Тебе понравится… там и Берроуз будет.

– Великий человек. Но что мне читать?

– Что угодно. Сойдет один из твоих садомазохистских рассказиков. Аудитория там вполне старомодная.

– Как и я. Салли…

Но ее было не остановить. Отъезжая от Шеппертона на юго-восток, я ощутил тревогу, какую всегда ощущал, покидая этот городок на Темзе. Салли была права: два года после смерти Мириам я находил убежище в знакомых сквериках и на заливных лугах, и это не прошло даром. Я теперь чаще выезжал в Лондон, но тихие улочки и кирпичные домики под главенством киностудии стали надежным центром моего я. В спокойствии телевизионного поселка сквозил свет, безмятежный, как на кукхэмских картинах Стэнли Спенсера[72].

В то же время я бывал благодарен каждому, кто выманивал меня в свет. Лайкьярд с Салли возникли в дверях полтора месяца назад. Они привезли подарки и шутки для детей, которые с трудом вспомнили гостей, и бутылку японского виски для меня. Бутылку Салли откупорила еще в дверях. Лайкьярд просил меня написать текст к каталогу фотовыставки, посвященной убийству Кеннеди, но это был лишь предлог для визита.

Я был счастлив видеть обоих, хотя их хижина на острове и стала местом роковой случайности с Мириам. Глядя, как Салли хороводится с детьми, я осознал, как много места она занимала в моей памяти. Временами она наполняла детскую дымком, от которого ноздри детей вздрагивали как крылышки бабочек. Она втягивала их в сложные игры в слова, сочинила причудливое родословное древо для их последнего увлечения, семейства пластмассовых троллей, шокировала их сплетнями из телевизионного мира, в котором теперь работала сборщиком новостей. Никто в пределах слышимости не мог устоять против ее резких комментариев насчет войны во Вьетнаме, моды Карнаби-стрит, последних выходок президента Джонсона и британской полиции. Она внедрилась в свиту Дали в Порт-Льигате и теперь сыпала байками о нем – например, без видимого осуждения рассказала, как он любит подглядывать за сексом молодых парочек.

Только когда заканчивалось действие очередной таблетки амфетамина, она становилась нервной и замкнутой, терла глаза, выжимая из них холод, и при первой возможности уходила в спальню с сумочкой и стаканом воды. Все же я всегда ждал ее приезда. Салли волновала меня так же, как раньше – Мириам, и я завидовал Лайкьярду, прочно овладевшему ее прихотливым воображением.

Шестидесятые годы были скроены как будто специально для них. Лайкьярд наполнял кабинет Арт-лаборатории дымом трубки, вел на стене дневник последних прорывов психоделиков, записывал свежие галлюцинации и выставки концептуального искусства, как метеоролог регистрирует непредвиденные летние циклоны. Выставки жесткостей войны во Вьетнаме, реклама перформанса в кабаре, где выступающий занимался самокалечением, воскрешение Арто проходили под его снисходительным взглядом, словно Лайкьярд избавился от любых эмоций, а может быть, и никогда не был знаком с такими диковинками. Для него конец света, неизбежный ядерный Армагеддон, против которого еженедельно протестовали участники антивоенных маршей, был не более чем решающим событием, кульминационной сценой в театре жестокости.

Салли, по крайней мере, сохранила чувства, хотя в ее мозгу они были вбиты в неподходящие по форме гнезда. Она процветала в нестойком мире середины шестидесятых, сделавшем из телесной ущербности добродетель. Съемки гражданских войн в Алжире, Вьетнаме и Конго – Салли участвовала в их обработке, – публиковавшиеся по телевидению, становились нескончаемым групповым катарсисом, психическим суррогатом, которым она заполняла пустоту между амфетаминовыми взлетами. Попытка разобраться в происходящем привела ее в Шеппертон. В сознании Салли любитель скотча, понемногу превращающийся в алкоголика, с печенью, догоняющей по размеру бычью, и тремя детьми выглядел образцом чуть ли не религиозной надежности. Она однажды предложила мне свой пузырек с таблетками амфетамина, но тут же отдернула, словно соблазняла плодом второго запретного дерева.

Как мне было отвлечь ее от Лайкьярда? Ее большая обветшалая квартира в дорогом квартале Бэйсуотера стала музеем неудовлетворенных потребностей. Пыльные фотографии матери, напряженно сидящей в саду частной психиатрической клиники под Бостоном, соседствовали с кадрами парада из «Триумфа воли».

– Роскошные мужчины… такие блестящие, – с тоской заметила Салли, размещая своих наутюженных героев рядом с охранниками израильского кибуца – вторым ее секс-символом. Она посещала семинар Успенского, прыгала с парашютом в авиаклубе Элстри, ненавидела отца, нажившего состояние на сети универмагов, но бережно хранила письма, которые тот писал ей в школу и носила его старый шлафрок вместо халата, вдыхая запах пота и табака как целительный бальзам. Я по наивности спросил, не было ли между ними инцеста.

– Если бы! – с сожалением протянула она. – Господи, я хотела, чтобы он… я-то знаю, что такое обделенный ребенок.

Всю дорогу до Брайтона она весело играла с детьми на заднем сиденье. Может быть, с надеждой думал я, она хочет стать моей дочерью? После десяти лет со здравомыслящей Мириам трудно было проследить зигзаги сознания Салли. Ангелы Ада, охранявшие вход на концертную площадку, были наряжены в ее любимую черную кожу с эмблемой черепа, но Салли в их сторону и не взглянула.

Мы оставили машину под решетчатой башней лесов, к которой мог бы причалить космический корабль, и прошли между автобусами и фургонами к палаткам выступающих. Лайкьярд держал совет с сотрудницами Арт-лаборатории: увлеченными молодыми дамами, сплошь концептуальными художницами с устрашающими взглядами мафиози. Всякий, кому за тридцать, был врагом их рода по определению, а наличие трех детей заранее обрекло меня на контрибуции. Общество Салли обеспечило мне временную безопасность, но я чуял, что пропуск будет отозван при малейшем намеке на буржуазность, вроде покупки детям мороженого или поисков чистого туалета. Когда Лайкьярд объявил, что я буду читать текст, прославляющий сексуальность вдовы Кеннеди, за темными стеклами очков на миг блеснул интерес, быстро сменившийся твердокаменной враждебностью. Классовая вражда и чувство исключительности прекрасно уживались с усилителями для рок-музыки и культом Уорхола.

Между всплесками рок-музыки, глядя, как техники тянут провода, дети что-то зашептали Салли.

– Мне тоже, – согласилась та и, всучив Лайкьярду корзинку с припасами, нашла взглядом указатель за сценой: «Бесплатный туалет». Стрелка указывала на липовый лес. Люди, как персонажи с картин Магритта, блуждали между стволами, от которых поднимался пар горячей мочи. На минуту промелькнул Берроуз, строгий и официальный, как гробовщик.

Я проводил взглядом Элис и Люси, которые вслед за подобравшей юбку Салли опасливо пробирались по влажной траве. Генри от восторга орошал каждое дерево и по оплошности забрызгал сапог Ангела Ада, такого непробиваемого, что и бровью не повел. Контркультура уже стала для моих детей откровением, превосходившим самые смелые мечты.

Лайкьярд показал мне свое расписание и деревянные мостки, ведущие на две высокие сцены. Я без