Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

– Миссис Ру намного умнее – она предсказала папе будущее.

– И что же она нагадала?

– Он проживет до ста лет.

– Чудесно. Думаю, он будет жить вечно.

– Нет, – твердо глядя мне в глаза, возразила Люси, – вечно он жить не будет. Только почти вечно.

Когда Люси ушла, Пегги улыбнулась стареньким, но бодрым куклам как модели моей семьи.

– Люси милашка. Они все такие. Ты потрясающе справляешься. Ума не приложу, когда успеваешь писать?

– Они ходят в школу.

– А когда дома? Непрерывный тарарам.

– Мне нравится… – Я чувствовал, что меня загоняют в знакомый угол. – Кто-то пишет под Вивальди, а мне нравится слушать, как играют мои дети. Ничего ненормального в этом нет.

– По-видимому, метод работает. Ты очень мужественный.

– Пегги! – Я в раздражении отобрал у нее бокал вина. – Ради бога! Мужчины способны любить своих детей!

– Только не те, которых я вижу в больнице.

– Им не дают такой возможности. Все социальные условности против них, можешь мне поверить.

– Верю – но условности изменить не просто.

– Женщины и не хотят их менять. Чтобы качать колыбель, нужна всего одна рука, и женщины хотят, чтобы это была их рука.

– Женщины, которых я вижу, только и думают, как бы сбежать из детской.

– Правда? Почти все женщины считают, что мне не следовало бы самому растить детей. Им это кажется неестественным. И даже тебе.

– Это необычно.

– Посмотри на мужчин на пляже, когда им позволяют играть с детьми. Большей любви и заботы и представить невозможно, а женщины тем временем занимаются расплывшейся помадой!

– Мне кажется, у тебя здесь как на пляже. – Пегги пила вино и рассматривала листки на стенах: дикие картины горящих самолетов, сбрасывающих атомные бомбы. – Работа Генри?

– Он уже лучше. Намного счастливее. Мы много читаем с ним и играем. Я стараюсь пореже уходить из дома.

– Тебе нужно разнообразие.

– Разнообразия мне хватает. Все как в старые времена. Каждый день новое приключение.

– Все равно, не можешь же ты все время нянчиться с детьми.

Я сел на диван и взял Пегги за руку.

– Пегги, я не нянчусь. Я не могу и не пытаюсь занять место Мириам.

– Ты до сих пор тоскуешь – я вижу.

– Конечно… я так многого не сделал для нее. Паршивый из меня был муж.

– По крайней мере, ты ее любил. Думай о ней сколько хочешь.

– Я и думаю. Я тебе скажу, смерть жены – это сплошной секс. Все время вижу ее в диких снах: как она ходит по спальне в Росесе или на арене в Барселоне. Сны, полные крови и мертвых быков. Я даже в Лунхуа ее видел: она шла по рельсам к тому полустанку. Каким-то странным образом и в это замешалась. Во все эти бессмысленные смерти, полные глубочайшего смысла.

– Ты не думал снова жениться?

– Мало кто пойдет за мужчину с тремя детьми. Я каждый раз злюсь при виде парочек в машине. Как будто они виноваты…

Пегги положила руку мне на плечо. Я смотрел на ее пальцы, не изменившиеся со времен Лунхуа. Когда я лежал в горячке в детском бараке, она разговаривала со мной тоном благоразумной школьницы, пытаясь объяснить каждое бредовое видение. Я ощутил увеличенный сустав запястья: мыщелок треснул, когда я прищемил ей руку дверью.

В детской спорили над игрой в «Монополию» дети. Элис учительским тоном объясняла смысл пропуска хода. Генри желал делать ходы против часовой стрелки. Пегги улыбнулась, не выпуская моей руки, но когда я коснулся ее бедра, отстранилась.

– Пегги…

– Понимаю. В глубине трусов что-то шевельнулось. Мне пора идти.

– Останься на ночь. Почему бы и нет?

Она взяла сумочку.

– Мне надо в Гай. Кроме того, эти сны для тебя одного…

Я подождал, пока она попрощается с детьми. Может, Пегги догадывалась, что я окажусь импотентом, и щадила меня? Слишком близки мы были в Лунхуа. В вынужденном браке двух детей обнаружилось слишком много недостатков и ограничений.

Она пожала мне руку через окно машины – одного из первых импортных японских автомобилей. Странный выбор.

– Все у тебя хорошо – дети о тебе чудесно заботятся. Я поговорила с Люси и Элис – они постараются, чтобы ты чаще выбирался из дома.

Я смотрел, как она отъезжает, как нервно правит машиной. Конечно, она была права – это дети меня растили. Они примирились с прошлым гораздо скорее, чем их отец. Я освободил шкаф, но иногда замечал, что любопытные пальчики теребят подол юбки в щели чемодана, куда я сложил одежду. Однажды, приводя в порядок садовую изгородь, я заметил, что дети странно притихли. Поднявшись наверх, нашел их в спальне. Они отыскали свадебное платье Мириам, и Элис теперь выступала в нем, спотыкаясь на высоких каблуках, а Люси изображала подружку невесты. На Генри была моя старая шляпа и вечерний пиджак. Дети, сияя от восторга, шествовали вокруг кровати, кланялись и делали реверансы, разыгрывая венчание. Потом Элис растянулась на кровати и закрыла глаза, а Люси с Генри торжественно укрыли ее покрывалом и оставили покоиться на ложе.

Я, не сказав ни слова, бесшумно спустился вниз. Я знал, что они изображали. Через час платье вернулось в чемодан. Несколько блесток конфетти с его подола остались на ковре у моих шлепанцев.

Сам я приходил в себя дольше – мешало еще и то, что почти все из добрых побуждений отказывались упоминать о смерти Мириам. Мои чувствительные друзья и сотрудники сговорились вести себя так, будто Мириам не выпала за окно времени и пространства. Их молчание напоминало мне жестокую детскую игру: мы, не предупредив кого-то из товарищей, притворялись, что его больше нет, беднягу не замечали, смотрели сквозь него, не принимали в игру. Я с завистью вспоминал сложные похоронные обряды китайцев: публичные причитания вдов, столь презираемые европейцами. Наблюдая, как потрясенная Америка всенародно оплакивала президента Кеннеди, я готов был позавидовать его несчастной жене. Каждый миг ее горя без конца воспроизводили по телевидению и анатомировали в эфире. Смерть ее мужа, как и устранение убийцы, повторяли в замедленном темпе, кадр за кадром из снятой Запрудером ленты. Она носила забрызганную кровью мужа юбку – и это было как крик ярости против мира, сделавшего ее вдовой.

* * *

Однажды вечером после одиннадцати месяцев непрерывного целибата лондонский издатель, живший тогда в Нью-Йорке, вывез меня в турне по стрип-клубам Сохо. Этот худший образчик манхэттеннизированного англичанина, слопав порцию камбалы под шабли, поволок меня от клуба к клубу. Поначалу я пытался ускользнуть от него, потом мне стало любопытно наблюдать за собственной реакцией. Молодые стриптизерши на крошечных сценах-будуарах повторяли заученные номера, старательно улыбаясь стиснутым в рядах бледным мужчинам. Лаская себе груди и