Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

– Хорошо. Пойдем в комнату Генри.

– Нет, здесь. В постели Мириам.

Я, сдерживая себя, развязал ей передник и скользнул ладонью под рубашку, ощутив гладкую кожу спины и сильные ребра. Присел на неубранную постель с простынями, смятыми в последнюю ночь перед отпуском, и прижался лбом к ее бедрам. Дороти спокойно позволила себя раздеть, обняла ладонями за щеки, пробежала пальцами по губам, дав вдохнуть запах. На ее левом плече виднелась незнакомая родинка, и все равно я на миг поверил, что она – Мириам. Я целовал ее половые губы, потом усадил к себе на колени, лаская вульву так, словно невесть сколько раз рукой любящего мужа раздвигал ее губы в этой спальне. Когда я припал губами к ее соскам, она утерла мне пот со лба и потянула на подушку Мириам.

На эти несколько минут долг перед детьми покойной сестры пересилил в ней верность мужу. Она встала надо мной на колени, приспосабливаясь к моему, более широкому туловищу. Я в изнеможении, обессилев от возбуждения, отчаянно стремясь к этой доброй женщине, попытался втиснуть ей в вульву свой вялый пенис. Улыбнувшись рассеянно, но обнадеживающе, Дороти взяла пенис из моих пальцев и принялась массировать головку ладонями. Послюнив кончики пальцев, она смочила вход в вагину, ввела в себя мой пенис, глянула в окно на проезжающую машину и поднесла грудь к моим губам, словно кормилица, нянчащая больного младенца соседей. Когда я кончил и откинулся на подушку, она легла рядом и придерживала мою диафрагму, пока я не выровнял дыхание. Я запустил пальцы ей в вульву и попробовал на вкус сладкую влагу, чтобы вспоминать ее в предстоящие пустые месяцы.

Дождавшись, пока я буду готов, Дороти подала мне одежду и молча начала прибираться на туалетном столике, выстраивая в ряд косметику и щетки для волос. Она протерла заляпанное пальцами зеркало, и я благодарно обнял ее прежде, чем она в последний раз вышла из спальни.

* * *

С того дня я почти год хранил целибат. Мы с детьми часто бывали у Дороти и ее мужа, но любовью с ней больше не занимались. Она выполнила обязанность перед мертвой сестрой, успокоила ее овдовевшего мужа и напомнила ему, что Мириам жива в нашей любви и общих воспоминаниях. Здороваясь, Дороти коротко обнимала меня, оживляя связь между пропавшей сестрой и женщинами, который я узнаю в будущем.

Но я, как ни нуждался в других женщинах, не мог к ним приблизиться. Друзья заботливо приглашали меня на вечеринки, но бездна времени и боли разделяла меня с бывавшими там женщинами. Я был неуклюж, не находил слов – и проходил мимо них, пьяный от сексуального желания.

Однажды, зайдя в спальню Дэвида Хантера, я оказался наедине с одной из его приятельниц по авиаклубу, молодой вдовой сержанта королевской авиации, убитого на Кипре. Я догадывался, что Дэвид поручил ей вернуть меня к жизни. Пока он стоял на часах в коридоре, делая вид, будто обсуждает запуск «Меркурия» с пишущим о космосе журналистом, женщина прислонилась к двери и притянула меня к себе на колени. Я обнял узкие плечи – так, будто утешал упавшую дочь. Я прижался щекой к ее губам и ощутил, как они скользнули к уху, как зубы прикусили мочку. Не дождавшись ответа, она запустила руки за пояс брюк, проникла пальцами между ягодиц. Оттянула мне рубашку и принялась пальпировать кожу, словно ощупывала раненого любовника. Она терпеливо дожидалась эрекции, но все же сдалась наконец, пожала плечами, весело чмокнула меня в лоб и выскользнула за дверь.

Может быть, природа методом проб и ошибок определила, что я не гожусь ни в мужья, ни в отцы и вычеркнула из списков, чтобы я не принес еще больше вреда? Действительно, многие считали, что мне не следует заботиться о детях. Но у меня ничего не осталось, кроме Генри, Люси и Элис, и я не сомневался, что смогу дать им счастье. Мы готовили в тесной кухне по невероятным рецептам девочек, спорили у телевизора и вместе делали домашние задания. Генри, лучше всех помнивший мать, иногда грустил, поэтому вечерами я уносил телевизор к себе в кабинет и садился с ним на диван, обнимая за плечи, пока сын смотрел одну из любимых комедий. Однажды вечером я наконец услышал его смех.

Каждый день был, как пещера Аладдина, полон интриг и восторгов. Элис с Люси – семь лет и четыре года – вскоре взяли все в свои руки, решая, когда нам идти за покупками, когда в гости, нужно ли мне от них отдохнуть или пора устроить тарарам. Они уже примеряли ко мне матерей своих школьных подружек, подбивая меня на легкий флирт и блаженно отмахиваясь от такой мелочи, как наличие мужей. Я забирал их из школы и вздрагивал от облегчения, когда дети шумно забирались в машину – словно разлука длилась не один месяц.

Больше всего они ненавидели любой намек на ущербность нашей семьи. Слишком многие, руководствуясь народной мудростью или модными веяниями детской психологии, полагали, что потеря матери неизбежно наносит неисцелимую рану и что даже самый любящий отец не заменит детям мать. Даже Пегги Гарднер, работавшая педиатром в лондонской больнице Гая, видимо, разделяла этот взгляд. Заезжая в Шеппертон, она снисходительно смотрела на неопрятные комнаты, заваленные детскими рисунками и самоделками, находя в этом разгроме отражение глубокого кризиса несчастной семьи.

Пегги так и не вышла замуж, хотя к ней выстроилась длинная очередь мужчин, и с детьми она прекрасно ладила. Мириам питала к ней смутное недоверие, потому что знала: Пегги была первой женщиной, которую я возжелал, и наши отношения, даже при невозможности секса, зашли далеко. В то же время ей было любопытно проникнуть за стену самоконтроля, которой Пегги отгораживалась от мира. Добропорядочность покорила Пегги – здравый смысл, терпимость и понимание совершенно испортили ее.

Через полгода после нашего возвращения из Испании она заглянула к нам по дороге с конференции в Бристоле. В костюме для доклада, с портфелем в руке она с улыбкой присела на диван, пока Люси освобождала ей место. Окруженная расставленными строго по старшинству куклами и мишками Люси, Пегги сама немного походила на мягкую игрушку. Я видел, что мои растущие без матери дети, как всегда, напоминают ей Лунхуа.

– Как хорошо, Люси, – Пегги улыбнулась строю кукол. – Я среди милой маленькой семьи!

– Ты не член семьи, – сообщила ей Люси, – но ты старше всех.

– И умнее всех, – вставил я.

Люси выправила