Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

Но вернувшись в больницу вечером, я нашел ее совершено переменившейся. Боль и страх последних мгновений, когда разбитый мозг проваливался внутрь себя, ушли. Лицо расслабилось, кожа вновь стала мягкой и белой. Ей расчесали волосы, а щеки и губы стали маленькими и гладкими, как у девочки, подарив мне последний отблеск ее растворившегося детства.

На следующий день гроб на тележке прикатили на протестантское кладбище. Железные заступы звенели по пыльному гравию. Дети стояли рядом со мной, одетые в праздничные наряды, и я надеялся, что они никогда не услышат ярости из-под крышки гроба. Молодой испанский священник отказался от ломаного английского и перешел на сочный каталонский, запрещенный некогда генералом Франко. Темные созвучия этого языка были языком мертвых. Мириам никогда не говорила на нем. Салли Мамфорд стояла с Лайкьярдом и Джубертами. На меня они не смотрели. Салли курила и поглядывала на могилы так, словно ждала, что каменные плиты распахнутся и яростные мертвецы бросятся на нас.

Могильщики налегали на заступы. Первые камни ударились в крышку как первый стук в дверь. Нордланд подал заступ мне, и я бросил на гроб две лопаты комковатой земли. Мы вместе ушли с кладбища и проехали сквозь толпы болельщиков, словно оставив позади преступление.

Через три дня пути по суше и морю мы вернулись в Шеппертон. Долгие французские дороги помогли мне выстроить в голове перспективы. Прошлое, к которому я в день свадьбы повернулся спиной, догнало меня и встало за плечом. Смерь Мириам вновь воссоединила меня с безымянными китайцами, умершими во Вторую мировую. Мне вспомнились пыльные мертвецы у разбитых машин на Эдуарда Седьмого и выпяченный подбородок китайского клерка на сельском полустанке: первые репетиции вечера в Фигуэрасе. Вернулся образ белых как кость рисовых полей, жемчужный свет, лежавший на Лунхуа после взрыва в Нагасаки. Кеннеди при Карибском кризисе заставил Хрущева первым отвести взгляд, но американские бомбардировщики все еще стояли на плоских полях у Кембриджа, и царство света готово было родиться из бетона аэродромных перронов.

У ворот дома мы увидели сестру Мириам, Дороти, и ее мужа. Оба весело махали нам. Они приготовили лакомства и сюрпризы для детей, накрыли обед и заранее откупорили бутылки вина. Я был благодарен им и крепко обнял Дороти. Но эхо костей Мириам в лепке ее лица и кембриджская накрахмаленность ее выговора вызвали во мне ощущение параллельного мира, изо всех сил подделывающегося под оригинал.

Пока дети разворачивали подарки, я, оставив Дороти с Брайаном, поднялся наверх. Неопрятная комната, разбросанные игрушки и одежда, любимый, но отвергнутый в последнюю минуту плюшевый мишка застыли в минуте нашего отъезда четыре недели назад. Я встал у туалетного столика Мириам, глядя на хаос косметики, гребешков, на прошлогодний флакон масла для загара со сломанным колпачком. Отпечатки ее пальцев остались на слое талька, покрывшего стеклянную столешницу; призрак ее губ – в красном пятне на мятой салфетке.

Я открыл средний ящик, набитый старыми счетами за телефон, тампонами и школьными табелями, сколотыми булавкой старыми лифчиками и верным голландским чепцом, много лет хранившим запасные ключи от машины. Я вывернул на пол корзину для мусора и просеял сквозь пальцы клубки волос и тюбики из-под контрацептивного геля, разорванные подвязки и ажурные чулки, которые она надевала на вечеринки, а потом раскидывала по всей спальне. Я поднес чулок к губам и вдохнул запах бедер Мириам. Тот же запах тела поднимался от подушки и приветствовал меня, когда я открыл шкаф с ее платьями. Ее присутствие наполняло дом как сонмы призраков.

Их нужно было отпустить. Я открыл окна и стал смотреть, как облачка талька и пыли взлетают в воздух, возвращаясь домой, в Фигуэрас. В саду дети разыскивали старые игрушки. Брайан косил газон. Элис переставляла мебель в своем домике на дереве, выбрасывала наружу карточный столик и стулья, словно затеяла весеннюю уборку перед введением нового домашнего распорядка. Генри нашел не до конца сдувшийся воздушный шарик и прыгал на нем, а Люси испытывала качели, взлетая к новым высотам. Глядя на них, я ощутил на губах первую улыбку. Я знал, что эти дети отважнее меня: за долгий путь домой они ни разу не заговорили о матери – первый из множества заговоров молчания, которые нам предстояло заключить. Я сидел на кровати, а запах тела Мириам уплывал с летним ветром.

Дороти отнесла в кухню остатки холодной говядины. Она была на три года старше Мириам и значительно серьезнее – уже стала партнером в кембриджской юридической конторе. На нашей свадьбе она улыбалась и качала головой, когда я целовал невесту – явно не верила, что я поспею за ее пылкой сестренкой.

Я выпил рюмку беспошлинного виски и задумался, налить ли вторую. Дороти, придержав меня за руку, налила стакан.

– Давай, ты заслужил. Кошмарная, надо думать, была поездка.

– Мы совсем заблудились под Пуатье. Скажу тебе, нас спас французский язык Генри. А я было уже думал, не повернуть ли назад.

– Надо было повернуть… Нет, что это я? – спохватилась Дороти. – Брайан спрашивал, собираетесь ли вы переезжать?

– Из Шеппертона?

– Или хотя бы из этого дома – чтобы начать с чистого листа.

– Нет… – Я следил за усердно прибиравшими домик девочками. За дождем сухих листьев последовали мягкие игрушки: верные друзья прежних лет вниз головами летели на свежевыкошенный газон. Женщины с малых лет беспощадны. Им иначе нельзя. – Мы уже начинали с чистого листа. Лучше останемся здесь и взглянем правде в глаза.

– Ты оставишь детей?

– Конечно. Это входит в договор.

– Тяжело будет. Мы с Брайаном могли бы взять девочек.

– Спасибо, но нет. Будем держаться вместе.

* * *

После обеда, когда Брайан увез детей в чессингтонский зоопарк, мы с Дороти взялись прибирать комнаты. Вынося разбросанные игрушки и одежду, я чувствовал себя рабочим сцены, меняющим декорации. Все кренилось под непривычным углом. Даже сходство Дороти с сестрой, эхо широких скул и маленьких рук Мириам, ее сильная походка, четкие бедра усиливали чувство, что мы – дублеры, репетирующие эпизод, играть который предстоит другим.

– Хочешь, займусь спальней? – Дороти смотрела на заваленный мелочами столик и шкаф. – Боже, как это грустно. Выбрось все это, Джим. Вынеси все. Отдай одежду беднякам.

– Не волнуйся, так и сделаю. Мне нужно немножко времени. Это все, что осталось.

– Не все.

Дороти взяла меня за плечо, вытаскивая обратно в настоящее. Я положил ладони ей на талию. Отчаянно хотелось обнять. После призрачных женщин Росеса твердые бедра и уютная грудь Дороти были совершено живыми. Я прижал ладони к ее лопаткам, отыскивая знакомые очертания, узнавать которые меня выучила