Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

телефон местного врача, а Мириам, выйдя на балкон, моргала, разглядывая людный пляж. Когда через час приехал врач, она лежала в нашей постели и слабо улыбалась голосам детей с балкона Нордландов. Доктор медленно, но скрупулезно осмотрел ее, ободряюще потрепал меня по плечу и заговорил с Лайкьярдом по-испански. Практикант-медбрат должен был остаться и наблюдать Мириам до вечернего визита доктора.

Практикант остался у постели Мириам, а я вышел на кухню и приготовил детям ужин, отнес на подносе в апартаменты Нордландов. Когда я вернулся, практикант был у телефона. Он поговорил с врачом и велел мне сохранять спокойствие, пока он вызывает «Скорую». Я прошел в спальню и коснулся лба Мириам. Она уже не владела левой рукой и ногой, постоянно проваливалась в неглубокие обмороки и слабо улыбалась, приходя в себя. При виде меня она нахмурилась одной половиной лица и маленькой ладонью коснулась своего онемевшего тела. Пока ехала «Скорая», я обезумел от паники. Шофер с санитаром собирали разваливающееся инвалидное кресло. Пока они переругивались, я поднял Мириам и на руках отнес к лифту. Она как сквозь туман следила за огоньками коридорных лампочек. Тело было холодным, словно после нескольких часов в море. Мы устроили ее в машине «Скорой помощи», отмахнулись от возвращавшихся с пляжа туристов и оглянулись на застывших на балконе Нордландов детей.

Мириам их уже не видела. Я услышал, как за спиной закрываются двери машины, увидел неуверенно улыбающегося Лайкьярда. Он поднял сжатый кулак, желая мне удачи. Я пристроился на откидной стул рядом с санитаром, который укутал Мириам одеялом и теперь готовил кислородный баллон. Мы, завывая сиреной, виляя в потоке машин, понеслись по дороге на Фигуэрас. Я разминал Мириам икры, пытался нащупать пульс в ногах. На ее лице под кислородной маской проступил пот. Лицо стало маленьким, как у новорожденной Люси. Только правый глаз еще видел и шарил по тюлевой занавеске на окне машины. Мириам заставляла себя дышать, но ее грудная клетка опала.

Мы встали за автобусом, перегородившим дорогу к арене боя быков. Санитар открыл заднюю дверь и набросился на водителя, слишком медленно уступавшего нам дорогу. До больницы мы добрались через десять минут, когда наконец рассосалась толпа расходившихся со стадиона футбольных болельщиков. Продавцы цветов у касс заворачивали нераспроданные букеты, а продавцы газет складывали металлические стеллажи. Но Мириам к тому времени уже умерла.

8

Доброта женщин

Доброта женщин пришла мне на помощь, когда я почти утратил надежду. За несколько недель я убедился, что потерял не только Мириам, но и всех женщин мира. Непреодолимая пустота отделила меня от подруг Мириам и других знакомых женщин, словно те решили отгородить меня тщательно охраняемыми кордонами. Позже я понял, что они держались поодаль, в соседней комнате моей жизни, ожидая, пока я совладаю с гневом на себя. Тогда они вышли и сделали все, чтобы мне помочь. Доброта женщин и любовь к детям направляли меня на безопасный путь в долгие первые месяцы.

Последние дни в Росесе, когда Нордланды помогали мне укладывать вещи, я смотрел с балкона на растянувшихся на пляже туристов, исполняющих роли в той жуткой имитации реальности, какой стала жизнь. Солнце освещало те же зонты и водные велосипеды, но все переменилось. За несколько часов после смерти Мириам весь женский пол мутировал в существ другого вида. Женщины над тарелками креветок в пляжных кафе избегали моего взгляда, облизывая испачканные красным пальцы. Обналичивая дорожные чеки, я заметил, что тела женщин, стоящих в очереди у стойки, утратили запах. Даже миссис Нордланд с ее решительной улыбкой и привязанностью к детям, на меня смотрела взглядом иностранного спасателя.

Только немка – секретарша сеньора Роблеса осталась сама собой. Проверяя по списку обстановку апартаментов, она заглядывала в затемненную спальню, вообразив, очевидно, что Мириам умерла там у меня на руках. Открыв зеркальный шкафчик в ванной, она пробежала пальцами по ряду стаканов для полоскания.

– Nix kaputt?

– Kaputt nix[71].

Она устремила на меня один из тех взглядов, которые вскоре начали меня злить: смесь любопытства и отчуждения. Взгляд зеваки на месте преступления. Мне хотелось схватить ее за руку и вывернуть локоть, чтобы вдохнуть запах ее подмышки, хотелось втиснуть ей пальцы в ягодичную борозду. Эта наглая женщина вызывала во мне такую неприязнь, что я мог бы заняться с ней сексом, пока дети ждали с Нордландами в машине. Мне хотелось убедиться, что хоть одна женщина еще существует. Но она сбежала от меня в коридор и стала спускаться по лестнице, чтобы не оставаться со мной наедине в лифте. С ее точки зрения, смерть моей жены оставила насильника на свободе.

Росес и похожие на ящериц скалы мыса Креус остались позади – мы ехали к Фигуэрасу, к границе с Францией. Курортные пляжи Коста Брава, отели и кафе скользили мимо как сон, превосходящий дикостью картины Дали: видение конца света, исполненное в грязном песке, в вони солнечной смазки и террасах с переизбытком голого мяса. Мы проехали ворота муниципального кладбища Фигуэраса и длинную аллею кипарисов, ведущую к беленым стенам и фигурным портикам фамильных склепов. Мириам похоронили рядом, на протестантском кладбище, сухом и голом. Там покоились под скромными плитами несколько испанцев-антиклерикалов и английский юноша-яхтсмен. Бросив последний взгляд назад, я повернулся на север, к Пиренеям, к Франции и дому.

Дети сидели на заднем сиденье и всю дорогу до Ла-Манша играли – будто выполняли домашнее задание. Оглушенный потерей Генри молчал, но Элис и Люси скоро приняли командование. Они уже тогда больше заботились обо мне, чем о себе. Милю за милей они помогали мне разбираться в дорожном атласе, выбирали, в каком отеле остановиться на ночь, и стерегли бутылку виски, которую я зажал между коленями. Их здравый смысл и бодрость заложили фундамент, на котором мы отстраивали нашу общую жизнь.

Во время поездки я ничего не помнил, кроме последних минут с Мириам и похорон. Природа совершила преступление против моей молодой жены и детей, и я в смятении и гневе винил не только себя – за то, что привез Мириам в Росес, – но и поросшие виноградником холмы, деревья, пасущийся скот. Через час после смерти Мириам была воплощением ярости. Она лежала в приемном покое больницы, запрокинув голову и выпятив грудь. Приоткрытый в оскале рот очертил напряженные мышцы губ и горла. Она выпятила челюсть, стиснула зубы в смертном крике.

Нордланд помог мне добраться до похожей на собор похоронной конторы в Фигуэрасе. Мы прошли между ярдами нарядных готических гробов – как мимо церковных скамей, расставленных перед святотатственным алтарем из черного мрамора. Я подумал,