Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

самолетам, целые вечера проводя с ним на дальних аэродромах. Но Дэвид тяжело перенес смерть Мириам – не мог ее забыть и с течением времени все острее ощущал потерю. Иногда он смотрел на меня так, словно это я в ответе за ее смерть, а он – единственный хранитель ее памяти. За неделю до шоу в Фэйр-Оук он подошел ко мне в ресторане Сохо, где я обедал с американским журналистом, и молча встал у стола, игнорируя приглашение присоединяться. Официанты обходили его, а Дэвид уставился мне в лицо, словно только теперь распознал, кто я такой. Я ждал удара, но Дэвид молча коснулся моего плеча и вернулся к друзьям.

Внешне он по-прежнему держался как благоразумный старший брат, понимающий меня и мои мотивы. Он не читал ничего из моих книг, говорил, что ему это ни к чему – он, мол, уже прожил самую главную историю, которая хранится у меня в голове. Его чувство юмора стало эксцентричным, напоминая моих любимых сюрреалистов. Возрастающее число японских туристов в Лондоне Дэвид воспринимал как намеренную провокацию. Однажды по дороге на премьеру «Космической Одиссеи 2001» – по его словам, «учебный фильм “Пан Америкэн” о космических стюардессах» – он остановил свой «ягуар» на площади Белгрейв и с усмешкой принялся разглядывать украшенное лепниной здание. Я решил, что Дэвид узнал адрес популярного комедийного актера, но оказалось, в этом доме расположено японское посольство. Когда из дверей вышел неудачливый атташе, возможно, направлявшийся на семинар по культурным связям между нашими странами, Дэвид резко дал газ и направил машину на пожилого японца, чуть не намотав его на капот. Для Дэвида это была легкая шуточка, нисколько не утратившая остроумия оттого, что японец чуть не погиб.

– Мне приходится напоминать себе о Шанхае, – крикнул он, когда мы на скорости уносились по мосту. – Я начинаю забывать… проклятие в том, что больше и вспомнить нечего.

К счастью, служба в военной авиации обеспечила ему поддержку сообщества бывших военных летчиков – одного из самых надежных в мире. Теперь Дэвид торговал воздушными машинами, продавал двухместные вертолетики поп-звездам и шикующим воротилам бизнеса. Но истинной его страстью были гонки на трассе «Брэндс-Хэтч». Дважды его отстраняли от участия за опасные маневры на трассе – за то самое экстремальное вождение, которое он практиковал на каждом выезде за город. Дэвид водил машину подчеркнуто небрежно, словно пытался выразить казуальную пустоту. Отрезанный от шанхайского прошлого, которое мы оба начинали забывать, не имея корней в Англии, он видел, как уходят из его жизни немногочисленные элементы реальности: как умирают родители, как друзья военных лет уезжают в Австралию или в Южную Африку.

Я беспокоился за Дэвида и хотел бы помочь ему – так же, как хотел бы снять Салли с иглы, – но был слишком занят детьми. Они рука об руку уходили к бару авиаклуба, и я хотел было последовать за ними, но Генри потянул меня за руку. У него хватило ума понять, что их лучше оставить наедине, к тому же мальчику гораздо интереснее были ряды выстроившихся на траве старых машин, которые чудом поднимались в воздух. Мы с ним провели остаток дня, бродя по полю и радуясь друг другу.

Вернувшись вечером на стоянку, мы не нашли там «ягуара» Дэвида. Салли тоже пропала. Я решил, что Дэвид подвез ее до квартиры в Бэйсуотере. Запах ее тела еще держался в нашей машине, остался отпечатком на сиденье, как почти зримая фотография любви и желания. Я думал о Салли, пробиваясь к Лондону в плотном потоке движения. Обе полосы были забиты кормовыми огнями, а на травянистой обочине предостерегающе мигали маячки полицейских машин. У моста Чертси столкнулись две машины. Осколки стекла усеяли дорогу. Мы проехали вперед, театрально увернувшись от патрульной машины, как статисты, опаздывающие к дневной съемке. Сначала сквозь встречный поток мне открылась первая из пострадавших машин – лондонское такси, занятое двумя японскими стюардессами и их чемоданами. Таксист под наблюдением полицейского осматривал разбитые фары и решетку радиатора. Молодые японки стояли рядом, чуть ли не виновато щурясь на английское солнце. Я узнал вторую машину и белую ногу, торчавшую из пассажирской дверцы. Серебристый «ягуар» Дэвида развернулся поперек дороги, хромированный бампер изогнулся к проему правого колеса. Салли с Дэвидом сидели на переднем сиденье. Оба не пострадали, но ветровое стекло «ягуара» разлетелось, усыпав пассажирский салон и дорогу стеклянными кубиками. Салли откинулась на спинку, раздвинув бедра и держась за руку Дэвида. Она рассматривала покрывшие ее колени осколки. Ни он, ни она даже не пытались отряхнуться. Меня поразила их нарочитая поза: так застывают танцоры, которые вдруг обратили на себя внимание зрителей. Оба забыли друг о друге, но позы их наводили на мысль, что они заучивают на будущее точную конфигурацию обнаженных ляжек Салли на коже обивки, точный угол между промежностью Дэвида и рулевой стойкой. Сержант полиции заговорил с ними через окно, но его не услышали, продолжали окоченело пялиться на свои ладони. Они будто репетировали себя для будущего спектакля, для еще более сложной сценической коллизии. На лице Салли не было ни следа шока, а только тонкая улыбка замкнутой на себя сексуальности.

Поток машин подползал к мосту, но я остановился и, открыв дверь, предложил свою помощь, пока не подъехала «Скорая».

– Папа, – предупредил Генри, – полицейский на тебя кричит.

Кулак ударил по крыше моей машины. Я кивнул на сигнал патрульного, ободряюще помахал Салли и Дэвиду и влился в поток машин на мосту. У дороги стояли несколько пешеходов, праздно разглядывали пострадавшие машины. Они расступались, освобождая место другим ценителям. Зрители, разъезжавшиеся с авиашоу, оставляли машины в переулках и на стоянках ближайших пабов, а сами собирались вокруг «ягуара», изучали повреждения и следы шин на асфальте наметанным глазом любителя, оценивающего высший пилотаж. Двое снимали сцену на кинокамеру, и полицейские, польщенные сочувственным вниманием публики, им не мешали. Но никто не попытался помочь Салли и Дэвиду, а мужчина в летной куртке даже запротестовал, когда медики из подъехавшей «Скорой», извлекая Салли из машины, загородили обзор его дорогой камере. На моих глазах рождался новый уличный театр.

* * *

На протяжении следующей недели я в поездках по центральным районам Лондона обращал внимание на те же задумчивые взгляды людей, собиравшихся на дорожные аварии – словно эти случайные столкновения обнажали тайные формулы их жизни. Офисные работники, вышедшие на обеденный перерыв, и водители, разгружающие товары у магазинов, всматривались в разбитые машины, возникшие из уличного потока под фанфары грохота металла и автомобильных гудков. Всякий раз авария собирала внимательную аудиторию, хладнокровно любующуюся побитыми машинами. Я часто останавливался и выходил к толпе, поражаясь ее спокойной и взвешенной реакции.