Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

деревьями по берегу реки. Моя принцесса Моро, превращавшая полуоперившихся птенцов в павлинов и унимавшая ветер грациозным движением руки. Мне, увлеченному ее умом и прямотой, захотелось снова пригласить Клео в Шеппертон.

Но Клео меня опасалась, понимая, что я следую по ненадежной дорожке собственной логики. Если смерть, как поверил, казалось, целый мир, переигрывает жизнь в гляделки, я зря терзаюсь. В некотором отчаянном смысле Мириам оживет, Кеннеди с триумфом проедет по далласской площади, погибшие во Второй мировой успокоятся в могилах, а молодой китаец на затерянном полустанке наконец донесет до меня свое отчаянное послание.

* * *

Выставка продержалась четыре недели. Все это время разгневанные посетители калечили машины. Секта «Харе Кришна» ворвалась в галерею и залила «линкольн» белой краской. Между тем Салли с Дэвидом продолжали свой роман, охотились друг за другом по городу, как мы с Дэвидом когда-то играли в прятки на шанхайских улицах. Эта игра была слишком важна, чтобы положить ей конец.

Однажды вечером после закрытия выставки я возвращался в Шеппертон по Хаммерсмитской эстакаде и увидел вывернувший передо мной с отводной дороги «MG» Салли. Я провел этот вечер в галерее, где разбирали мои побитые экспонаты, которые своим жалким состоянием – покрытые краской и граффити, с сиденьями, пропитанными мочой – поразили даже закаленных автомобильных старьевщиков, прибывших за ними с прицепами для перевозки автомобилей. Пусть эти машины предназначались под пресс и в переплавку, но, вытаскивая их на улицу, старьевщики уже пытались отчистить несчастных.

Проезжая по эстакаде, я оттирал с ладоней остатки белой краски и наблюдал за спортивной машиной Салли, которая летела в потоке, подмигивая неисправными кормовыми фарами. Раньше, увидев ее на дороге к западу от Лондона, я бы не усомнился, что Салли едет в Шеппертон. Сейчас я был уверен, что она едет к Дэвиду на аэродром Фэйр-Оук, и ощутил на миг малую часть той утраты, которую принесла смерть Мириам. Салли хотя бы еще улыбнется мне; мы будем заниматься с ней любовью и сохраним прежнюю симпатию друг к другу. Только ей меньше всего нужна была симпатия и привязанность. Ей требовалась загнанная внутрь агрессия Дэвида и его срывы, когда он хлестал по лицу разыгрывавшую трудного ребенка Салли.

За Тикенхэмом дорога расчистилась. У стадиона для регби Салли свернула на первую полосу, заставив идущую сзади машину притормозить. Передние фары ударили в кормовые огни «MG», и Салли нахально просунула палец сквозь дыру в полотняном верхе, рассыпав в ночном воздухе искры сигареты. Она нехотя уступила дорогу более скоростной машине и снова свернула на крайнюю полосу, залив фарами зеркало обогнавшего ее водителя.

Я остался в медленном ряду, но, пройдя следующий поворот, набрал скорость и стал ее догонять. Мне показалось было, что Салли меня заметила, но она, глядя в зеркало заднего вида, принялась поправлять макияж.

Я представил их с Дэвидом, занимающихся любовью на его надувном матрасе под крылом «Цесны» – как часто описывала Салли. Меня наполнили запоздалые ревность и желание, обида, что я уступил Салли этому крылатому человеку, и гнев на себя за боязливую настороженность перед ее пристрастием к игле и мелким воровством.

Я не удержал руль – моя машина рванула через дорогу и коснулась кормы «MG». Они на миг сцепились бамперами, и нас понесло вдоль разделительной полосы. Салли от неожиданности пригнулась, прячась от дикого луча фар и тяжелой массы автомобиля, ринувшегося на нее из темноты. Не выпуская сигарету из губ, она дернула влево, сбила «мягкое» ограждение и, не удержав руля, снова очутилась передо мной.

Я, пытаясь избежать столкновения, резко затормозил на скоростной полосе. Машина вильнула вправо, я почувствовал, как лопнула и сдулась передняя шина. Баранка вырвалась у меня из рук. Машина снесла двойное ограждение и, застряв спущенной шиной в центральном кювете, развернулась боком. При этом она сбила подсвеченный указатель, перевернулась и вылетела на встречную полосу.

Я, повиснув на ремне, увидел проносящийся в нескольких дюймах от лица асфальт, потолок мелькающего гравия, освещенного моими фарами. Ветровое стекло взорвалось стеклянными брызгами. Крыша промялась, а зеркало заднего вида ударило меня по лбу.

Машина застыла посреди встречной полосы в сотне ярдов от снесенного указателя. Я слышал, как крутятся в темном воздухе колеса. Машины вокруг замедляли ход, гудки перекрикивали друг друга. Я уже чувствовал запах бензина, капающего из двигателя на засыпанную стеклом дорогу. Водители выскакивали из машин и бежали ко мне. Выключив мотор, я попытался выбраться наружу, но помятая крыша заклинила дверь в раме. Пока дюжина мужчин раскачивала машину, чтобы освободить дверь, у окна скапливалась бензиновая лужа. Чей-то кулак ударил по борту. Я открутил вниз окно, отстегнул ремень и упал на смятый потолок.

Меня ухватили за плечи и вытащили из кабины. Оглушенный ударом, я лежал на травянистой обочине, а вокруг моей машины собиралась толпа. Перед глазами у меня еще мелькал освещенный фарами асфальт, словно сама смерть пронеслась перед самым лицом.

Рядом со мной опустился на колени медик из «Скорой», нахмурился над набором первой помощи. Мной он, похоже, не интересовался – жаловался шоферу, что в наборе чего-то недостает. Мигающий маячком полицейский автомобиль остановился в тридцати футах от моей машины, которую раскачивали несколько молодых людей. Две девочки-подростка в нарядных платьях заглядывали мне в лицо, переступали балетками по холодной ночной траве. Они мычали себе под нос популярный мотивчик и смотрели на меня, как смотрят на вечеринке на свалившегося к твоим ногам пьяного.

В темноте вспыхнул огонек зажигалки. Я не успел и слова сказать, как между девочками протиснулась Салли Мамфорд. Прикрывая сигарету, она заглянула через головы медиков и поднесла огонек к моему лицу – хотела рассмотреть чуть не прикончившего ее водителя.

* * *

Через четыре месяца, на исходе шестидесятых, я стоял в веселящейся толпе на заброшенном футбольном поле в Восточном Лондоне и смотрел на побитые легковушки, оставшиеся рядом с трассой после гонок на уничтожение. Посреди арены, держа шлем у бедра, стояла Салли в белых джинсах и алой форме водителя ралли. Она сердито орала на Дэвида Хантера, который, выбыв из заезда, отдыхал за рулем своей машины. Когда Салли, присвистывая сквозь сломанный зуб, накинулась на него, Дэвид в своем серебристом костюме откинулся назад и, раскинув руки, самодовольно уставился на ржавые остовы.

Глядя на эти срежиссированные катастрофы, я вспомнил собственную аварию и выставку в Арт-лаборатории. Я и тогда еще считал, что выставка была опытом над психологией зрителей, а вот Дэвид не сомневался, что я провоцировал исключительно самого себя. И не была ли авария, в которой я чудом уцелел, попыткой умереть в смертельно-эротическом акте с Салли?

Дэвид так и