Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

– И слава богу, – вздохнул свободно Набегов, – и черт меня возьми совсем, если я когда-нибудь стану спешить с поручениями. Вы хотите войти к нему?

– Вы спрашиваете, Василий Сергеевич?

– Хорошо. Я посмотрю сперва, можно ли войти.

Набегов осторожно отворил дверь и заглянул в комнату Сергея.

Он лежал в своей кровати, закрыв глаза. Тут же, возле больного, на стуле, вытянув шею вперед, словно прислушиваясь к дыханию сына, сидела Олимпиада Сергеевна.

Больше в комнате никого не было.

Набегов махнул рукой Тюфяковой и посторонился.

– Он, кажется, спит, – проговорил он ей, – смотрите не разбудите.

– О, нет… я войду тихо, тихо…

Тюфякова неслышно скользнула в комнату Сергея и, сделав два шага вперед, остановилась, жадно всматриваясь в бледное лицо дорогого ее сердцу больного.

Олимпиада Сергеевна услыхала шорох и, подняв голову, издала восклицание.

– Что он? Ради бога! – зашептала Тюфякова, подходя к постели, и схватила протянутую руку матери.

– Тише, он, кажется, заснул, – поднялась Олимпиада Сергеевна со стула.

– Хорошо, это хорошо… но какое несчастие… какое ужасное несчастие!

Сергей открыл глаза.

Его взгляд упал прямо на Тюфякову, не сводившую с него глаз.

Он вздрогнул и поднял голову.

– Елена… Елена Аристарховна… вы? Вы? – проговорил он. – Спасибо вам за участие… утешьте маму… она потеряла голову… ведь это пустяки… Не правда ли?

Тюфякова опустилась на колени у постели и крепко сжала ему свободную руку.

– Сережа, милый мой… дорогой, – шептала она, ловя его взгляд. – Зачем это? Зачем?

Сергей взглянул на стоявшего у дверей Набегова и понял все. Он перевел взгляд на Тюфякову и улыбнулся.

– Если я останусь в живых, – прошептал он, поднося ее руку к своим губам, – этого больше не повторится… слышишь, Елена? Никогда!

Тюфякова привстала и припала к его губам.

* * *

Несмотря на все предосторожности, принятые дуэлистами, слухи о состоявшейся дуэли стали циркулировать в городе, хотя и не было точно известно, кто с кем стрелялся и за что.

Говорили, что стрелялся какой-то купеческий сынок, и прибавляли при этом, что он ранен смертельно.

Купцов в Москве много, а купеческих сынков и подавно; узнать, следовательно, настоящую фамилию жертвы дуэли для любопытных дам оказалось делом нелегким.

Мужчины мало интересовались поединком и его последствиями. И очень понятно почему: дуэль не подходила ни к «купле», ни к «продаже», ни даже к простому скандалу, который ограничивается мордобитием и стеклобитием, и уже по одному этому не представляла для них ни малейшего интереса.

Но дамы, как более чувствительный к таким «ужастям» пол, сгорали от любопытства и не давали покоя своим мужьям, возвращавшимся домой из города.

– Ну, а шут их знает, кто там перестрелку производил! – отвечали они, отделываясь от надоедливых супруг. – Говорят, что порохом подымили, а кто – разве доберешься?

– Ах, как это глупо с вашей стороны! – ажитировались дамы. – Человек ставит на карту свою жизнь, честь, и вы даже не потрудились узнать, кто стрелялся? Женатый? Холостой? Вдовец?

– По-моему, матушка, никаких дуэлей и не было, а так это сочинили, чтоб вы нас терзали допросами, только и всего. Ну, какой нонче дурак станет стреляться, сама посуди? Ведь это которому жрать нечего – дело десятое! Для него лоб – двугривенный цена, а человек из хорошей фамилии ни за какие пряники на эту глупость не пойдет.

– Но если его оскорбили? Если задели честь его жены или невесты?

– Сам оскорбит. Ему в ухо, и он в ухо. Поцарапаются, поносят пластыри на роже с неделю, тем вся дуэль и кончится: и волки сыты, и овцы целы.

– Ах, вы ничего не понимаете! – восклицали дамы с досадой. – И никогда ничего не поймете!

– Вам и книги в руки, – отмахивались мужья, – отстаньте только от нас Христа ради!

Некоторые мужья, чтобы отделаться от назойливо любопытных жен, прямо называли первую попавшуюся на язык фамилию. Большинство же утешало жен тем, что ежели человека ранили смертельно, так не нынче завтра появится в газетах известие: «с душевным прискорбием».

Слухи о дуэли дошли, разумеется, и до сыновей Андрея Афанасьевича.

Они сидели у Арсентьича, когда к ним подошел знакомый купчик Андросов.

– Господа, вы не слыхали новость? – спросил он, поздоровавшись с братьями.

– Какую? Неужели Леди Крамского опять захромала? – поспешил спросить Андрюша.

– Ну, какая это новость! Леди после каждой скачки хромает, – авторитетно заявил тот, подсаживаясь к их столику.

– Говори, услышим, – сказал Афоня. – Я люблю интересные новости. Твоя интересна?

– Кому как. Я сейчас ее услыхал от Тебенькова. В Сокольниках вчера, а может быть, и сегодня была дуэль…

– Дуэль? – вскрикнули оба Аршиновы, переглянувшись.

– Да. Стрелялся, по словам Тебенькова, какой-то купеческий сынок, а с кем – наверное он сказать не мог… не то с офицером, не то с чиновником…

– Это любопытно, – проговорил Афоня, смотря на Андрюшу. – А результаты дуэли неизвестны?

– Говорят, что купеческий сын ранен смертельно.

– Вот как!.. Его фамилия?

– Фамилии Тебеньков не знает… и от кого он слышал, тот тоже не знает.

– Странно! Если он из известной фамилии…

– Тебеньков говорит, что из очень известной… Я вот и решил обойти все трактиры и посмотреть, кого из наших не хватает.

– Это умно.

– Я думаю. Здесь, например, ваши почти все завтракают, и я надеюсь, с помощью Арсентьича, найти дуэлиста.

– То есть угадать? – перебил его Андрюша, смеясь. – Найти, mon cher, смертельно раненного у Арсентьича нельзя.

– Ну, угадать. Хотя это не моя задача, но я ее разрешу во что бы то ни стало.

– Не врут ли? Может быть, и стрелялся кто-нибудь, да только не из наших.

– Не думаю. Слухи слишком упорны и… достоверны. Тебенькову, положим, нельзя особенно верить, потому что он привык чересчур украшать всякие известия.

– Попросту – перевирать… за ним это водится.

– Да, но он слышал от Гротова, а Гротов врать не умеет.

– У него, mon ami, не хватает на это фантазии! – заметил Андрюша.

– Хватает ли, не хватает ли, но дело в том, что на слова Гротова можно положиться… До свидания… пойду обозревать и, может быть, набреду на след!

– С Богом, – напутствовал