Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

– Хорошо, я вам пришлю доктора, – раскланялся тот, – и когда вы будете здоровы…

– Я к вашим услугам…

– Мерси. Надеюсь, вы не серьезно ранены?

– О, нет… легкая царапина!

– Тем лучше для меня… и для вас также… Честь имею кланяться!

Набегов приподнял шляпу, Благодаров кивнул головой и отвернулся.

Когда Набегов вернулся к Сергею, тот уже стоял на ногах, поддерживаемый Бархатовым и Перелетовым.

– Успокойтесь, господа, я чувствую себя очень хорошо, – говорил он, стараясь улыбнуться своим секундантам.

– Если вы чувствуете себя нехорошо, мы сделаем носилки и донесем вас, – предложил Перелетов.

– Ничего не нужно, благодарю вас, это была минутная слабость, теперь я чувствую себя так хорошо, что могу идти куда угодно.

– Экипажи отсюда недалеко, идите, Сергей Иванович! А если почувствуете, что вам нехорошо, скажите – вас донесут.

– Хорошо, хорошо… господа, я скажу матери, что ранил себя случайно… повесил ружье на куст, задел нечаянно ногой и…

– Ну, конечно… это так естественно, mon ami! – подхватил Бархатов. – Не волнуйся только, а я уж объясню ей все так, что она ни на минуту не усомнится в моих объяснениях.

– Тот тоже ранен, подите туда! – шепнул Набегов доктору.

– Сию минуту, – нагнулся тот за своим ящиком. – Наверно, у него пустяки?

– Мне кажется… да он и сам говорит, что получил только царапинку… Подлецам везет, видно, всегда!..

– Дело случая.

– Теперь, доктор, потрудитесь мне ответить откровенно: опасно ранен Аршинов или нет?

– Решить трудно, но, во всяком случае, ранен он серьезно… Исход заранее угадать трудно, вы это понимаете, я думаю, сами, но, если у него здоровая натура…

– И так далее, – прервал доктора Набегов, – старая песня! Благодарю вас, это все, что мне нужно знать… Смертельного нет, но опасность есть? Ведь так, кажется?

– Да, – подумав, сказал доктор и, пожав руку Набегову, отправился к противнику Аршинова. – Кстати, – остановился он, – я не знаю, кто будет лечить господина Аршинова.

– Странный вопрос! Конечно, вы!

– Может быть, у них есть свой доктор.

– Вы наивны, милейший докториссимо! Неужели он станет лечиться у человека, который совсем не должен знать, что здесь происходило четверть часа тому назад?

– В таком случае я поеду с ним.

– Конечно. Перевяжите тому подлецу царапину и догоняйте нас.

Сергей, несмотря на сильную боль, шел бодро и, только когда сел в коляску, почувствовал, что силы оставляют его.

В полузабытьи он доехал до дачи, и только тут, выходя из коляски, он собрал все силы и, улыбаясь, шел к террасе, где за утренним чаем уже сидели Олимпиада Сергеевна и Подворотнев.

– Сережа! И так скоро! – вскрикнули они, в недоумении поднимаясь со стула. – Неужели ничего не убили?

– Представь, мама, – проговорил он, кивая издали ей головой, – случилась неудача…

– Неудача? Боже мой, что с тобой? Ты бледен, как смерть!

– Не пугайся, мамочка, пустяки… не правда ли, господа?

– Что случилось? Что? – крикнула она не своим голосом, сбегая с террасы. – Сережа! Сережа!..

– Мама… не тревожься, глупый случай! Спроси у них, они тебе тоже скажут.

– Конечно, Олимпиада Сергеевна, – сказал Набегов, – опасного ничего нет… такие случаи очень обыкновенны.

– Ради бога, в чем дело? – схватила она сына за голову. – Сережа! Мой дорогой… не терзай меня!

– Мамочка, я тебя уверяю… пустяки, – говорил Сергей, бледнея. – Я положил ружье на куст… и… оно… ружье… мамочка…

Сергей выпустил из рук мать и опустился на колени.

Олимпиада Сергеевна вскрикнула и пошатнулась…

* * *

Набегов вернулся в Москву только к вечеру и в самом отвратительном состоянии духа. Горе Олимпиады Сергеевны положительно отравило ему жизнь.

На своем веку он много видел чужого горя, много сам испытал его, бегая за ускользавшим от него куском хлеба; видел горе во всех слоях, видах и формах; плакал над ним, отдавал свои последние гроши, чтобы это горе не ныло и не «скребло», как он говорил, ему душу, но такого горя, такого отчаяния, какое овладело Олимпиадой Сергеевной, он не встречал никогда.

Набегов невольно вспомнил свою покойную мать, у которой он точно так же, как и Сергей у Олимпиады Сергеевны, был полновластным кумиром. Он, как сейчас, видел эту простую, маленькую, полную старушку в кружевном чепце, с добрыми серыми глазами и беспредельно счастливою улыбкой на поджатых губах. Он до сих пор помнит ее мелкую, добрую походку, с порывистым раскидываньем коротких полных рук; слышит ее мягкий и спокойный, как журчание лесного ручейка, голос, ее искренний, задушевный смех.

А как она любила его!.. С какою гордостью, с каким счастливым выражением в лице хвалилась она своим маленьким Васей, приносившим ей ежегодно после экзаменов похвальные листы и книжки «за отличные успехи и поведение»! Она забывала весь мир, который в эти минуты для нее не существовал совсем: она видела, она слышала, она любила и признавала только своего Васю, умнее, лучше и красивее которого не было никого на свете.

Набегов помнит, что и он гордился своею матерью и любил ее, как только может любить свою мать сердечный ребенок.

– Ни разу даже меня не выдрала, – вспомнилось ему, – хотя иногда и следовало, ох, как следовало посечь!

Раз только она собралась всерьез наказать своего любимца. В чем провинился он так перед матерью, Набегов не помнит, но хорошо помнит, как мать, выйдя из себя, приказала ему раздеться и лечь на пол.

И он разделся беспрекословно и, посматривая с улыбкой на мать, улегся рыбкой на полу.

И минута прошла, и две, и пять прошло. Поднял свою кудрявую головку Вася на мать и видит: стоит она над ним, опустивши руки с розгами, и сквозь слезы улыбается.

До гробовой доски не забудет Набегов и этих слез, и этой чудной улыбки своей дорогой матери.

И умерла она… и, умирая, вспоминала в бреду предсмертной агонии все того же своего ненаглядного Васю, и жизнь отдала ему, и умерла с его именем на устах.

«Святые женщины – матери, и скорби их святые! – подумал Набегов, тщетно стараясь заснуть. – Бедная Олимпиада Сергеевна, что она должна выстрадать у постели своего сына!»

Набегов зажег свечу и закурил папиросу.

«Семейные какие-то счеты, и из-за этих счетов, того гляди, погибнет молодая