Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

Набегов поправил перед трюмо волоса, передвинул съехавший набок галстук и обернулся к улыбавшейся горничной:

– Теперь, моя прелесть, потрудитесь меня проводить к вашей барыне, которые «принимают-с».

– Пожалте прямо-с и сичас налево…

– Слушаю-с! – проговорил Набегов и, войдя в салон вдовушки, услыхал, как за ним с каким-то изысканно-мягким треском захлопнулась дверь.

Тюфякова встала с козетки и пошла навстречу литератору.

«Совсем амурет! – подумал Набегов, останавливаясь и делая поклон. – У Аршинова вкус есть, и весьма даже есть…»

– Набегов, – проговорил он вслух.

– Очень рада… прошу садиться, – кивнула вдовушка ему головой, указывая на кресло.

«А руки все-таки не дала, – пронеслось у него в голове, – дескать, черт тебя знает, кто ты такой… может быть, на бедность пришел просить».

– Прошу вас, – пригласила его снова Тюфякова, опускаясь на козетку, – чем могу быть полезной?

Набегов сел и уставился на вдовушку.

«Духи, духи и духи! – подумал он. – Слишком много духов, сказал бы Калхас».

– Вы не студент? – спросила Тюфякова.

– Литератор по профессии, Елена Аристарховна, и близкий человек Сергею Ивановичу Аршинову.

– Простите, ради бога! – вспыхнула она, протягивая через мозаиковый столик руку, почти открытую до сгиба. – Друзья Сергея Ивановича – мои друзья…

– Благодарю вас, – сухо ответил Набегов, едва отвечая на пожатие руки Тюфяковой.

– Вы от него? Да?

– От него-с…

– Вероятно, вы нуждаетесь в чем-нибудь? Будьте уверены, все, что я могу сделать, – будет для вас сделано…

– Вы ошибаетесь, Елена Аристарховна! – улыбнулся грустно Набегов. – Мне ничего от вас не нужно. Неужели к вам ходят люди только затем, чтоб что-нибудь от вас получить?

– Простите! – снова вспыхнула Тюфякова. – Но я думала…

– То есть вы не думали, а вас приучили к тому, чтоб во всяком незнакомом человеке видеть только просителя. Это и грустно, и… смешно!.. Во всяком случае, перед вами находится не проситель и не человек, который нуждался бы в вашей помощи.

– Ради бога, извините…

– Э, полноте. Ни вам мое успокоение, ни мне ваши извинения не нужны. Вас ввели в заблуждение ваши деньги, а меня привела к вам просьба Сергея Ивановича. У меня есть письмо.

– От него? Ко мне?

– Да-с. От него к вам.

– Где оно? Ах, как я вам благодарна… Дайте вашу руку и не сердитесь на меня… вы друг его, значит, и мой друг… он здоров? Да?

– Позвольте… Куда я засунул его? Ах да! Вот оно!.. Я не знаю, что он вам пишет, но, во всяком случае, я уверен только в одном: что передаю его вам преждевременно.

Тюфякова не слушала Набегова. Озаренная счастливою улыбкой, она разорвала дрожащими пальцами конверт и развернула листок бумаги.

Набегов по привычке принялся осматривать убранство комнаты, но осмотра не докончил.

Его ухо, точно раскаленным прутом, хлестнул ужасный крик, вырвавшийся из груди Тюфяковой.

Он вскочил, как ужаленный, с кресла и стал как вкопанный.

Тюфяковой он не узнавал.

Она была бледна, как смерть, и металась по козетке, ломая себе руки.

Он слышал, как хрустели ее белые тонкие пальцы, комкавшие письмо Аршинова, и видел, как крупные слезы ручьем катились по ее щекам.

– Он умер! Умер! Умер! – с отчаянием стонала Тюфякова, глотая рыдания. – Сережа! Милый мой! Дорогой! Счастье мое!.. Убита! Убита!..

«Никогда не следует предупреждать события! – подумал Набегов, приходя в себя от столбняка. – Он еще жив, а она по нем панихиду поет!»

– Елена Аристарховна! – бросился он к вдовушке, ловя ея руки. – Кто убит? Никто не убит, бог с вами!..

Тюфякова замерла.

– Никто, клянусь вам всем для меня святым! Сергей Иванович ранен, но он жив.

– Жив! – вскрикнула Тюфякова, поднимаясь с козетки. – Жив? Нет? Вы не обманываете меня? Вы не смеетесь надо мной?

– Я смеюсь только над глупостью, над горем – никогда.

– Милый, хороший Набегов! Так он жив? Жив?

«Фамилию даже вспомнила! – подумал Набегов, тихо отстраняя от себя руки Тюфяковой, словно клещами впившиеся в его плечи. – О, женщины! Какой мудрец вас разгадает!»

– Успокойтесь, ради бога, – заговорил он, принуждая сесть Тюфякову, которая и плакала, и смеялась в одно и то же время, – во всем виновата моя проклятая поспешность… мне не следовало привозить вам этого письма прежде смерти Аршинова, но в этом отчасти виноват он сам, – нельзя рассчитывать на верную смерть, когда хочешь жить…

– Как вы хорошо сделали… ах, как хорошо сделали, если бы вы только знали, Набегов… но он жив? Да скажите же, скажите…

– Жив, жив… черт возьми, неужели вы думаете, что я умею лгать? – с убеждением проговорил литератор.

– Я вам верю… простите, ради бога, но… он ранен… опасно? Да? Есть надежда? Что же вы молчите? Что же вы молчите?

– Да вы мне слова не даете выговорить! Странные претензии!

– Говорите правду. Только одну правду. Вы ведь знаете, что такое для меня Сережа? Он моя жизнь, он для меня все, чем я дорожу в этой жизни. Вы знаете это? Да?

«Не знал, положим, но теперь вижу, – подумал Набегов, – и кто бы мог подумать, что в Московской губернии водились такие африканские вдовушки? Совсем экваториальные страсти, черт возьми!»

– Что ж вы молчите? Господи, за что вы меня так мучаете? Что я вам сделала? За что?

– Успокойтесь… Опасного, по моему мнению, ничего нет…

– Что говорят доктора? Ведь у него доктор, не правда ли?

– Ну, конечно, без доктора, Елена Аристарховна, ни одному человеку умереть не положено. Это уж такое правило: вздумал умереть – зови доктора!

– Значит, он опасно ранен? Да?

– Да нет же… О господи! И дернула меня нелегкая поспешить… Ранен, да, серьезно ранен, но опасности большой нет.

– Но она все-таки есть? Набегов, вы должны говорить правду.

– Есть, но очень маленькая. Ну, совсем пустяковая – в плечо навылет…

– Боже мой, боже мой! И зачем это? Для чего? – рыдала Тюфякова, наклонясь над столом.

– Я сам, Елена Аристарховна, был против этой дуэли.

– Дуэль? – подняла Тюфякова голову. – Сережа ранен на дуэли? Он стрелялся?

– Ах, черт возьми, опять