Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

провалился! – схватил себя за голову Набегов. – Вот уж правду говорит пословица: поспешишь – людей насмешишь… То есть, собственно говоря, я не имею понятия о том, что писал вам в письме Сергей Иванович!

– Набегов, я понимаю вас… Понимаю и Сережу… Он не хотел, умирая, отравить мне жизнь и сойти с жизненной арены простым «неудачником», имя же им легион. Он стрелялся? С кем? За что? Говорите, говорите, говорите…

– Стрелялся с негодяем, которого вы едва ли знаете, а за что – для вас безразлично.

– О, нет, вы должны мне сказать все, что вы знаете…

– Я совсем ничего не знаю, – потупился Набегов.

– И вы говорите правду? Вы, который не умеет лгать?

– Елена Аристарховна, это насилие!..

– В таком случае вам не следовало являться ко мне! Вы должны мне сказать все.

– Извольте-с. Но, черт меня возьми, если Аршинов, выздоровев, будет на меня сердиться, он будет не прав. Стрелялся он с негодяем, которого ему подставили его милые кузены.

– Афанасий и Андрей Андреевичи?

– Да, они-с.

– Но какая цель? Я просто теряю голову.

– Цели ихнего степенства я не знаю, – ухмыльнулся Набегов, – но в участии их убежден вполне. Если вас Господь Бог не обидел умом, вы поймете и цель, если я вам скажу, что Сергея Ивановича стреляться вызвало оскорбление, брошенное их приятелем, неким Благодаровым. Слыхали про такого фазана?

– В первый раз слышу.

– И вероятно, больше не услышите, ибо имею твердое намерение свернуть ему шею. А оскорбил он Сергея Ивановича тем, что назвал его «незаконнорожденным».

Тюфякова встрепенулась и подняла голову.

– А вас… – продолжал Набегов.

– Меня?

– Был разговор и о вас. А вас этот негодяй оскорбил так, что Сергей Иванович дал ему плюху и попал к барьеру!

– Теперь я понимаю все! – сказала Тюфякова. – Но Сережа, Сережа, скажите, как вы сами думаете, вы ведь видели его, не правда ли?

– Я был его секундантом.

– Тем лучше, значит, вы знаете, в каком он положении. Бедная Олимпиада Сергеевна! Бедная мать! Ваше, ваше мнение, Набегов?

– Об Аршинове? Я не доктор, Елена Аристарховна, и из всех медицинских средств знаю только два самых действительных: aqua distillata[25] да oleum ricini[26], но, не в укор будь сказано госпоже медицине, уверен, что рана его не из смертельных.

– Как я рада! Как я счастлива, если б вы только знали! Господи, возьми у меня все, накажи меня, только спаси его! Вы убеждены ведь в этом, да? Или вы только утешаете меня? Хотите обмануть надеждой?

– В Любви я обманывался часто, но в Надежде никогда! – сострил по привычке Набегов. – Полагаю, что и на сей раз меня надежда не обманет.

– Я поеду к нему сейчас. Мы поедем вместе. Да? Можно? Я хочу видеть его, слышать его голос. Набегов, это ничего, если я… если мы поедем…

– Мне кажется, только не надо говорить его матери о том, о чем и вам не следовало знать. Проклятая поспешность! Но я не виноват! Черт возьми этих дуэлистов.

– Олимпиада Сергеевна не знает причины дуэли?

– Она знает только одно, что ее сын отправился на охоту, задел сучком за курок и ранил себя.

– Понимаю, это хорошо. Мать не должна знать ничего. Случайность, простая случайность и только. Мы поедем… да?

– С удовольствием, но, ради бога, успокойтесь. Ваше волнение и меня начинает волновать. Что же будет с Олимпиадой Сергеевной и с Сергеем Ивановичем, когда вы явитесь к ним в таком растрепэ? Даю вам честное слово, что в следующий раз я письма буду доставлять вовремя.

– Милый, хороший Василий Сергеевич! – взяла за руки Набегова Тюфякова. – Вы так хорошо поступили, что приехали ко мне, как вы говорите, не вовремя, что я не знаю просто, как и благодарить вас за это. Вы возвратили мне счастье, которое я похоронила навсегда. Он страдает? Да? И очень?

– Разумеется, но…

– Бедный, бедный Сережа! И какая низость со стороны тех господ. Почему-то я предчувствовала, что на заре моей любви произойдет что-то ужасное. Ах, если бы только он остался жив! Боже мой, боже мой!..

– И будет жив, Елена Аристарховна. Будем надеяться и верить!

– Да, будем надеяться и верить! – точно эхо откликнулась Тюфякова и схватила письмо Сергея.

* * *

Спустя полчаса они катили в коляске по Бутыркам.

Набегов сосредоточенно уставился в широкую, подпоясанную ярким кушаком спину кучера, Елена же Аристарховна, сдерживая себя и стараясь быть покойнее, жадно смотрела на растянувшуюся перед ее глазами пыльной лентой дорогу и поминутно торопила кучера.

– Поскорее, Спиридон. Ты ужасно тихо едешь. Скорее!

Набегов только косился на вдовушку и вздыхал, проклиная свою глупую поспешность.

«А вдруг он умер? – копошилось у него в голове. – А я ее, ободренную, полную надежды на счастье, привезу прямо к трупу! Не сбежать ли? Ужасно подлое положение. Нет, из-бави меня бог когда-нибудь соваться в чужие дела! Полжизни себе убавишь и удовольствия никому не доставишь!»

Замелькали поля. Проехали под мостик и очутились в роще. Скоро, еще пять минут, и они на даче Аршинова.

«Только бы он не умер!» – подумал Набегов, с тревогой смотря на Тюфякову, у которой на бледном лице застыло тревожное ожидание.

Вот и дача. Тюфякова, не слушая Набегова, выскочила из не остановившейся еще коляски и, словно тень, пронеслась по саду к террасе.

Набегов догнал ее у самой террасы и подхватил под руку.

Елена Аристарховна задыхалась. Она схватилась за сердце и посмотрела на Набегова с мольбою, как бы ища в нем поддержки и утешения.

На террасе, облокотись на стол и положив свою седую голову на руки, сидел Подворотнев. Заслышав шум шагов, он встрепенулся и посмотрел из-под ладони на вошедших на террасу.

– Что Сергей Иванович? – спросила порывистым голосом Тюфякова. – Жив? Да?

Старик, кряхтя, поднялся со стула и отвесил ей поясной поклон.

XXXVII

– Благодарение Господу Богу, – ответил Подворотнев, выпрямляясь. – Хотя господа доктора, сударыня, и говорят, что рана у Сереженьки серьезная, во всех отношениях, но надежды нас не лишают…

Тюфякова не слушала старика. Она вбежала в дачу и остановилась, вопросительно смотря на двери.

– Направо вторая дверь, – шепнул ей Набегов.

– Он жив! Вы слышали? –