Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

средства, в которых он постоянно нуждался. «Положение шведских финансов было отчаянным, – писал герцог Седерманландский в частном письме, – но французские дела давали политикам верную надежду добыть золото при помощи мечей и набрать сокровища по примеру добрых предков времен Тридцатилетней войны». В августе 1790 года Густав III заключил мир с Россией и таким образом освободился для новых предприятий. Но осуществление их зависело всецело от возможности получить субсидии, – собственными средствами Швеция была неспособна вести борьбу. Вопрос, следовательно, заключался в том, как отнесутся к этим проектам те державы, от которых только и можно было ожидать крупной военной и денежной помощи: Австрия, Пруссия, в особенности Англия и, наконец, не столь непосредственно заинтересованная в западноевропейских делах Россия.

Первое обращение графа д'Артуа к императору Иосифу II последовало еще в октябре 1789 года. В письме, написанном под свежим впечатлением пережитых королевской семьей 5 и 6 октября ужасов, он обращался к императору как к родному брату королевы. «Во имя самого нежного чувства, – писал он ему, – а также во имя чести, наконец, осмеливаюсь сказать, во имя собственного интереса вашего императорского величества, я прошу не только советов, но и помощи, самой деятельной, самой мощной». Письмо это не произвело, однако, ожидаемого впечатления. Сухой и черствый политик, Иосиф II не поддавался доводам чувства, а руководствовался исключительно соображениями государственной пользы. Восстановление сильной монархической власти во Франции отнюдь не входило в его расчеты, наоборот, он считал, что временное ослабление Франции, являющееся последствием революции, представляется даже выгодным для габсбургской политики. Что касается Марии-Антуанетты, то он никогда не скрывал своего отрицательного отношения к ее легкомысленному поведению и находил, что если на нее теперь обрушились несчастья, то она сама в этом виновата. Поэтому он воспользовался тем обстоятельством, что обращение исходило от принцев, а не от самого короля, для того чтобы уклониться от всяких активных выступлений и одновременно прочесть принцам суровую отповедь.

В своем ответном письме император отмечал прежде всего, что со стороны короля не последовало никакой жалобы, никакого протеста. «По какому же праву, – писал он далее, – кто-либо другой мог бы сделать малейшую попытку или возвысить свой голос против всего того, что было решено и утверждено самой неоспоримой властью в мире, а именно королем, в соединении с нацией, законно представленной своими депутатами?.. Ваше королевское высочество, со всеми принцами, которые сочли нужным покинуть Францию, суть только граждане, правда, очень выдающиеся, но которые не представляют собой особого сословия и не имеют никакого права не подчиняться тому, что будет угодно постановить королю вместе с нацией… Если вы дорожите счастьем Франции, если вы любите короля и королеву… то не теряйте единственного способа вернуть им спокойствие и счастье, и объединитесь все, чтобы положить конец этой своего рода оппозиционной партии, называемой партией аристократов, которая будучи сама по себе слабой и не в состоянии творить добро согласно своим видам и желаниям, может делать лишь зло… Неужели вы воображаете, что путем гражданской войны одних провинций против других, или провинций против столицы, или одного войска против другого, или одних граждан против других можно излечить страдания родины и облегчить положение короля? Какая ошибка! Таким путем вы бы всех их погубили».

Император Иосиф II. Художник Ф, Н. Штрайхер

Устно Иосиф ІI заявил посланному принца, что Людовик XVI сделал ошибку, отпустив графа д'Артуа и герцога Конде за границу. По его мнению, «их нужно было бы отправить командовать войсками в провинции, поручив им предохранять войска от заражения революционными идеями».

Можно себе представить, как были возмущены принцы, получив подобный ответ. Они сочли его «ужасным, отталкивающим, даже оскорбительным». Но впечатление от этой неудачи скоро изгладилось; принцы были убеждены, что Австрия не сможет оставаться равнодушной к судьбе французской королевской семьи и что рано или поздно она должна будет выступить в защиту королевской власти во Франции. Надежды их еще оживились, когда после кончины Иосифа II (в феврале 1790 года) на престол вступил его брат, Леопольд II, бывший герцог Тосканский, более приветливый, щедрый на обещания, но по существу относившийся к эмигрантам столь же отрицательно, как и его брат. «Они (французские принцы) достойны сожаления, – пишет император, – они думают лишь о своих романтических идеях, о возмездии да о своих личных интересах. Они воображают, что все должны жертвовать собою для них, и они очень плохо окружены… Ни ими, ни лицами, их окружающими, нельзя пользоваться, им нельзя доверять, им нельзя помочь». Во всяком случае, в это время Австрия была слишком занята турецкой войной и польскими событиями, чтобы деятельно вмешиваться во французские дела.

С прусским двором принцы также старались завязать сношения. Фридрих Вильгельм II, преемник и племянник Фридриха II, был во всех отношениях полной противоположностью своего знаменитого дяди. Короля-философа сменил на престоле человек, представлявший собою странную смесь суеверия, мистицизма и религиозности, вырождающейся в ханжество, с крайней распущенностью в личной жизни. Туманный романтический национализм, ненависть ко всему иностранному соединялись в нем с крайне реакционными взглядами. Он хотел насаждать в населении благочестье и патриархальные добродетели, сам же с разрешения берлинской духовной консистории жил одновременно с двумя законными женами, с которыми был официально обвенчан, не считая первой жены, с которой он успел развестись, что не мешало ему помышлять о новом браке, причем он в то же время не желал расставаться со своей главной фавориткой. При дворе занимались вызыванием духов и сношениями с загробным миром, откуда получались указания и по вопросам текущей политики. Секта розенкрейцеров пользовалась особой благосклонностью короля, который сам был посвящен в члены этого общества. Понятно, что при таких условиях получали влияние разные темные личности и шарлатаны.

Французская революция, как порождение французской рационалистической философии, была ненавистна королю. Поэтому он не отказывал в своих симпатиях эмигрантам и готов был даже помочь принцам, но помощь его не должна была быть бескорыстной: он решился выдать принцам ссуду в 400 000 ливров под условием, чтобы они согласились на известное исправление границ в Эльзасе. Граф д'Артуа принял деньги, но с негодованием отверг условия. Пруссия в эти годы вела двойную игру: она стремилась сблизиться с Австрией и, чтобы расположить эту последнюю в пользу такого сближения, старалась обострить ее отношения с Францией. И вот в то самое время, когда в Берлине ласкают мигрантов, тайный агент прусского двора, один из самых темных политических дельцов того времени, еврей Ефраим, командированный в Париж, входит там в сношения с крайними революционерами и возбуждает народные страсти