Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

Впрочем, и для Пруссии французския дела тоже пока еще не стоят на первом плане. Король сам откровенно заявляет об этом представителю принцев. «Я ничего не смогу для вас сделать, – говорит он ему, – пока не буду знать, как разрешатся вопросы польский и турецкий».

Еще будучи в Лондоне, Калонн уверял принцев, что они могут рассчитывать на поддержку Англии. Несколько любезных фраз, сказанных ему английским королем, он готов был истолковывать как обещание помощи. Георг III действительно искренно возмущался теми унижениями, которым подвергалось королевское достоинство в лице Людовика XVI, он даже велел ему передать, что «он принимает живое участие в его положении», но дальше платонических выражений своего сочувствия он не намерен был идти. В Англии не без злорадства следили за успехами французского революционного движения, обессиливавшего вековую соперницу. При поддержке Франции английские колонии в Северной Америке только что отделились от своей метрополии. Теперь Англия, не опасаясь более соперничества Франции, спешила воспользоваться благоприятным стечением обстоятельств, чтобы в Индии вознаградить себя за утрату своих американских владений. В эти годы были закреплены все прежние завоевания и положено прочное основание британскому владычеству в Индостане. В отношении европейских дел английское правительство с Питтом-младшим во главе было настроено миролюбиво: Англия была занята залечиванием ран, восстановлением своих расстроенных войной финансов и мирным захватом рынков, которые не в силах была удержать за собой расстроенная революцией французская торговля. Значительная часть английского общественного мнения была настроена крайне враждебно по отношению к французской революции; осенью 1790 года вышел в свет знаменитый памфлет Берка «Размышления о французской революции». Но отсюда до активной борьбы с революционной Францией оставался еще громадный шаг, на который Англия решилась лишь значительно позже. Пока же в Англии ограничивались резким осуждением не только крайних проявлений, но и самых идейных основ французского революционного движения, что не мешало английскому золоту принимать посильное участие в раздувании пожара. Во всяком случае, Калонн явно предавался иллюзиям, когда рисовал принцам возможность опереться на Англию в замышляемой ими борьбе.

Оставалась Россия. Пока еще принцы не обращались к этой далекой северной державе. Напомним, что в эти первые годы французской революции (1789–1790) России приходилось одновременно вести войны и с Швецией, и с Турцией. Весной 1790 года шведский флот приближался к Кронштадту, гром пушек был слышен в Петербурге; с другой стороны, на Дунае в это же время происходили решительные действия: осенью 1790 года пал Измаил. Понятно, что на этих событиях было главным образом сосредоточено внимание императрицы. Тем не менее Екатерина зорко следила за происходящим во Франции, с самого начала заняв вполне определенную, резко отрицательную позицию по отношению к французской революции. Тех немногих эмигрантов, которые к этому времени успели проникнуто к русскому двору, Екатерина принимала с отменной благосклонностью, громко высказывая свои симпатии к принцам. Что касается военного вмешательства во французские дела, она отнюдь не возражала против такового, наоборот, находила даже весьма желательным, чтобы Австрия и Пруссия приняли в нем деятельное участие, тем более что это, несомненно, развязало бы ей руки в Польше, где в то время назревали события, вскоре приведшие ко второму разделу. Сама же она совершенно не намерена была отзывать русские войска из-под стен Измаила для похода во Францию во имя спасения монархии.

Взятие Измаила. М.М. Иванов

Такова была в самых общих чертах международная обстановка, среди которой приходилось действовать французским принцам и сплотившейся вокруг них эмиграции. Ясно, что никакой единой Европы, объединенной общностью монархических принципов и сознанием общей опасности, равно угрожающей всем престолам, всему веками установленному государственному строю, в то время не было. Были отдельные государства, преследовавшие свои узконациональные цели и смотревшие на французскую революцию исключительно с точки зрения выгод, которые немедленно можно извлечь в свою пользу. «Я только что просматривал карту Европы, – говорит Берк, – на этой карте я нашел большое пустое место: это пространство, которое когда-то занимала Франция. Франция теперь лишь абстрактное существо, вещь без имени, – она более не существует в системе Европы». Таким «пустым местом» готовы были считать Францию многие из государственных людей той эпохи. Они видели, что разрушительные силы революции подтачивают внутреннее благосостояние Франции и ее внешнее могущество, и полагали, что наступает благоприятный момент, чтобы свести с ней старые счеты и присвоить себе то, что она, казалось, более не в силах была защищать. Мало кто представлял себе, что эти разрушительные силы могут вылиться стремительным потоком за ее пределы и что новые учения, новые лозунги, разнесенные по всей Европе, найдут благоприятную почву в населении других стран; не отдавая себе отчета в величине грозящей им опасности, европейские державы соглашались принять участие в борьбе с французской революцией только в той мере, в которой подобная борьба соответствовала их непосредственным интересам, и даже в случае совместных действий не прекращали взаимного соперничества; каждое государство имело в виду свои личные цели и не без подозрения следило за действиями соседа.

Что же касается французских эмигрантов с принцами во главе, то они в этой сложной дипломатической и военной игре представляли собою только одну из сравнительно мелких карт, которой державы готовы были воспользоваться, поскольку это им представлялось выгодным в данный момент. Сами же принцы и окружавшие их эмигранты с их мечтами о восстановлении старого режима во Франции мало кому были интересны. Таким образом, расчеты эмигрантских политиков найти в других державах твердую опору для своих действий оказывались при данных обстоятельствах мало основательными.

Не лучше обстояло дело и в отношении средств, которыми могли располагать эмигранты. Финансовое их положение было далеко не блестящим. Граф д'Артуа всегда славился своей безумной расточительностью. Он привык тратить, не считая, и, несмотря на громадные доходы, постоянно был весь в долгах. Изгнание его в этом отношении ничему не научило. В сентябре 1789 года барон Сталь-Гольштейн, шведский посланник при французском дворе, доносил своему правительству: «Я узнал от лица, заведующего хозяйством графа д'Артуа, которое недавно закончило составление списка его долгов, что они достигают 19 миллионов. Нужно сознаться, что нельзя было ожидать столь непомерной суммы, в особенности после той, которую г. де Калонн заплатил за него незадолго до своей отставки». По другим сведениям, долги графа д'Артуа в начале эмиграции составляли 21 850 000 ливров, тогда как его годовой доход как с удельных, так и с родовых имений, не превышал 3 600 000 ливров, но ведь и этот доход со времени переселения за границу почти совсем прекратился. В Турине граф д'Артуа лично и его