Дочери Батавии - Стефани Кунс

Тобиас толкнул ее в бок.

– Вот человек, о котором я тебе говорил. Вон там. Господин Корнелис, купец. – Он понизил голос. – Йоханнес сказал, что у него черная душа.

Йоханнес Бастианс был на полгода старше Тобиаса, и мальчик принимал все его слова за чистую монету.

Саския сделала вид, что не поняла, хотя на самом деле хотела разубедить Тобиаса.

– А преподобный Бастианс знает, что у его сына черная душа?

– Не у Йоханнеса, а у господина Корнелиса, – прошептал Тобиас. – Он не верит в Господа и втайне поклоняется дьяволу!

– Тобиас, негоже распускать такие сплетни, – шепотом ответила Саския, но ей невольно захотелось получше рассмотреть стоявшего напротив человека.

Господин Корнелис не производил впечатления дьяволопоклонника. Как подобает высшему чину Голландской Ост-Индской компании, он был хорошо одет и щеголял кожаными туфлями с блестящими пряжками и расклешенным парчовым камзолом, сшитым по последней моде. Густые черные кудри парика ниспадали на квадратный белый воротник, а перо на шляпе трепыхалось на ветру.

Их взгляды встретились, и он учтиво поклонился Саскии. Ее пульс участился. В его глазах полыхнул тот же огонь, что читался во взгляде дяди Беренда, когда тот смотрел на Саскию с противоположного конца комнаты. Она вспыхнула, уняла дрожь и отвела взгляд.

Среди присутствующих Саския заметила Лукрецию: прическа с шиньоном, украшенным лентами и мелким жемчугом; несколько выпущенных локонов ниспадали на уши. Рядом с ней стояли начальник военной полиции, высокий и тощий, как жердь, и его приземистая супруга с круглыми щеками, лоснившимися, как яблочки. Она приветливо улыбнулась Саскии. Пока они ждали начала проповеди, женщина что-то пробормотала мужу на ухо, и Саския услышала, как она назвала его Питером. Так звали ее отца.

Толпа расступилась, пропуская вперед командора Пелсарта. Он тоже был высок, бледен и красив холодной красотой. Хотя было прохладно, его лоб взмок от пота. На вид ему было не больше тридцати лет, и Саския недоумевала, как такой молодой человек мог возглавить флотилию. Кивнув нескольким пассажирам, Пелсарт остановился возле Лукреции, и они начали непринужденно беседовать, словно старые друзья.

Оглядев толпу, Саския заметила двух мужчин, наблюдавших за этим разговором: шкипера «Батавии» Якобса, широкогрудого здоровяка с копной седых волос, ниспадавших ему на плечи, и господина Корнелиса. Оба смотрели на Лукрецию, и Саския догадывалась, что их интересовал вовсе не жемчуг в ее волосах. При этом вряд ли хоть один подозревал, что другой тоже смотрит на Лукрецию как на кусочек марципана.

Наконец преподобный Бастианс поднял руки.

– Приветствую собравшихся здесь во имя Господа нашего Иисуса.

На палубе корабля в открытом море знакомые слова, которые прежде так утешали, прозвучали чуждо. Последние три года Саския слышала их каждое воскресенье в Нордеркерк, амстердамской церкви в форме креста, где мужчины и женщины сидели отдельно, старейшины и дьяконы заходили последними, а за ними шел пастор, поднимался по ступеням на кафедру и читал проповедь дважды в день.

Она подумала, что преподобному Бастиансу предстоит тяжелая работа – служить литургию на шканцах для нескольких десятков прихожан. В церкви Нордеркерк голоса верующих взмывали под высокую крышу, но здесь, под открытым небом, псалом звучал тонко и слабо, несмотря на сопровождение рожка. Ветер выхватывал ноты, уносил вдаль, и они растворялись над океаном.

Произнося первую молитву, пастор сделал слишком длинную паузу, и матросы на снастях, воспользовавшись этим, принялись выкрикивать друг другу поспешные приказы. Пастор произнес «аминь», и в этот самый момент заголосила чайка. Саския резко повернулась к Тобиасу, чтобы вовремя осадить его, если он засмеется, но мальчик с любопытством разглядывал господина Корнелиса и, верно, размышлял о том, почему Бог не поражает дьяволопоклонника молнией.

Саския задумалась. Ее воспитывали в строгой кальвинистской вере, и она с детства впитала презрение к анабаптистам и римским католикам; но чтобы человек совсем не верил в Бога?

Господин Корнелис скривился в усмешке, повернулся и взглянул на что-то или на кого-то в задних рядах, насмешливый блеск его темных глаз свидетельствовал о том, что служба его крайне забавляет.

Юдит Бастианс, стоявшая за спиной отца с остальными членами пасторской семьи, подняла дрожащую руку и покачнулась. Преподобный склонился над Библией, читая проповедь о божественном провидении. «И возрос Самуил, и Господь был с ним; и не осталось ни одного из слов его неисполнившимся»[12], – провозгласил он.

При этих словах Юдит повалилась вперед и рухнула бы лицом на палубу, если бы сестры вовремя ее не подхватили. Шкипер Якобс рассмеялся, но притворился, что закашлялся. Командор Пелсарт неодобрительно поджал губы и гневно на него посмотрел.

Преподобный Бастианс растерялся, однако не обернулся и довел проповедь до конца.

– Споем 146-й псалом: «Смиренных возвышает Господь, а нечестивых унижает до земли»[13].

Когда последняя нота отзвучала, паства начала расходиться, и толпа загудела от разговоров. Командор Пелсарт поклонился Лукреции, прижал ко лбу носовой платок и поднялся по ступеням к капитанской каюте на корме.

Саския немного полюбовалась бескрайним океаном, усеянным барашками, вдохнула соленую свежесть морского воздуха и послушала гул ветра в снастях. «Будешь ли переходить через воды, Я с тобою»[14]. Она прочла эту строку вчера и запомнила наизусть. Запрокинув голову и взглянув на мачты, устремившиеся к небу, как колокольня Вестеркерк – последнее, что видела Саския, покидая Амстердам, – она поняла, что даже здесь Господь рядом, и эта строка – тому свидетельство.

* * *

Три года назад, приехав в дом дяди, Саския взяла в привычку подолгу смотреть в чердачное окно, выходившее на самую большую церковь, которую она видела в жизни, построенную лишь наполовину, но уже тогда прекрасную даже под строительными лесами. Когда Тобиас стучался в дверь и звал ее к ужину, Саския не откликалась, чтобы он решил: она уже спит.

Мама и папа умерли, молча обращалась она к церкви и чувствовала, как в горле набухает ком. Я больше никогда не увижу дом. Теперь я должна жить с маминой сестрой, которая совсем на нее не похожа, в этом недружелюбном городе. Мы с тобой одинаковые: внутри меня тоже пустота, которую лишь предстоит заполнить.

Она боролась со слезами, а луна тем временем вставала над городскими остроконечными крышами, бросая бледный отсвет на арочные окна церкви и ее узорчатые колонны. Мигали фонари на мостиках через каналы. Ночной дозорный прошел по мосту под ее окном, свет фонаря отразился от его шпаги и шлема, но вскоре его загородил раскидистый вяз.

Она достала мамину Библию и положила на маленький сундук, стоявший возле кровати, развязала носовой платок и расстелила на