Дочери Батавии - Стефани Кунс

книге. Лежавший в платке фарфоровый медальон сиял как жемчуг. Эта Библия и медальон – единственное, что осталось у нее от прежней жизни, но с ними мир на миг показался немного добрее.

– Согласна, эта церковь очень красива, – сказала тетя Маргарета утром, когда Саския описала, что видела из окна. – Вестеркерк будет домом Божьим. – Она неодобрительно нахмурилась, глядя на Саскию, и продолжила месить тесто для хлеба. – Ты разве не знала, что наш Господь достоин самого лучшего?

Саския подумала, что тете Маргарете неплохо бы познакомиться с любимой папиной цитатой из Библии про пустыню и сварливых женщин.

– Я много знаю о нашем Господе, – ответила она. – Мама каждый вечер читала мне Библию.

Тетя Маргарета застыла.

– Не сомневаюсь, – ответила она и присыпала тесто мукой. Саския впервые видела, как она улыбается. – Я всегда опережала ее в грамоте, но Библию Алейдис знала и любила.

Первые недели Саскии на новом месте прошли в трудах, как будто ее за что-то наказывали. Неделя начиналась с уборки дома, вторник был рыночным днем, среда – днем стирки, в четверг занимались шитьем и вышиванием, в пятницу и субботу пекли хлеб и делали домашние заготовки. К концу недели дом блестел, а кухня была готова к воскресенью.

Ее присутствия в доме стыдились. Дядя Беренд дорожил своим добрым именем, положением в Голландской Ост-Индской компании, церковной и местной общине. Внезапное появление Саскии напомнило о семейном скандале, о котором он предпочел бы забыть.

Ах да, дочь Алейдис, старшей сестры Маргареты, той самой, что сбежала в Гронинген и вышла за простого врача.

Тетя Маргарета тоже ее стыдилась и иногда настаивала, чтобы в рыночный день Саския оставалась дома. Она была резка и неприветлива, и Саскии с трудом верилось, что они с мамой сестры. Лишь одно объединяло их с Алейдис: золотистый цвет волос. Тобиас тоже его унаследовал, а у Саскии волосы были чуть светлее. У них с Тобиасом оказались одинаковые голубые глаза, и, когда они упрямо вздергивали подбородки, можно было принять их за кровных родственников или даже брата и сестру.

Тобиас ходил в Латинскую школу Амстердама, и по вечерам Саския сидела с ним, пока он заучивал спряжения глаголов с карандашом и грифельной дощечкой. Дядя Беренд одобрял ее интерес к учению. «Мужчины не любят брать в жены дур. А еще тебе не мешало бы избавиться от провинциального говора».

Тобиаса не слишком интересовала учеба. Он предпочитал играть в войнушку с друзьями, а на уроках витал в облаках. Когда он рассказал Саскии небылицы, которые нафантазировал, пока другие спрягали латинские глаголы, она рассмеялась впервые со дня своего отъезда из Гронингена. Тобиас был всегда жизнерадостен, никогда не злился, и его веселость скрашивала ее дни. Саския частенько задумывалась, каково это – иметь брата, и ей не составило труда его полюбить.

* * *

Саския подтолкнула Тобиаса в спину, подгоняя его к лестнице на нижнюю палубу.

Он преодолел ступеньки в два прыжка и повернулся к ней.

– Совсем другая служба, правда? – Он казался довольным. – Не скучная.

– Только маме не говори.

– Когда вернемся в каюту, скажу ей, что мне понравилось ходить в церковь на корабле.

– Последнее уточнение можно опустить, – заметила Саския. – Тобиас, нам сюда. Надо зайти за имбирем, забыл?

Они приблизились к амбулатории. Ариса в коридоре не было. Саския внушала себе, что ей совершенно не хочется встречаться с грубым помощником корабельного врача, но к облегчению примешивалось странное разочарование.

На пороге амбулатории, где несколько недель назад стояли Саския и Тобиас, топталась крепкая молодая женщина, качавшая младенца.

– Тебя-то я и хотел увидеть, – просиял господин Франс, выйдя в коридор и увидев Саскию. – Госпожа Питерс, будьте добры, проводите госпожу Кардус на верхнюю палубу. Малышу надо подышать свежим воздухом. Старшина разрешил.

В ее сердце разгорелся огонек. Господин Франс, как папа, увидел в ней способность и желание помогать людям.

– С радостью, – дружелюбно ответила она и повернулась к женщине. – Меня зовут Саския, – сказала она, – а это мой кузен Тобиас.

Тобиас вспомнил, что нужно поклониться, но не смог скрыть ликования оттого, что возвращение в каюту откладывается.

Лицо женщины расслабилось, как и руки, сжимавшие младенца.

– Меня зовут Мейкен.

– Госпожа Кардус едет к мужу, – объяснил Франс, похлопав женщину по руке. – Он солдат Ост-Индской компании и ожидает ее в Батавии. – Он дал Саскии очередной корень имбиря, наклонился и взял ящик с лекарствами. – Я должен идти; меня ждет командор.

Франс ушел, увернувшись от двух юнг, спешивших навстречу с подносами еды с камбуза.

Саския убрала имбирь в карман и улыбнулась Мейкен.

– Пойдем? – сказала она, и они пошли наверх. Саския шагала впереди, а за ней следовали Мейкен с малышом на руках и Тобиас.

Возле лестницы на палубу Мейкен спросила:

– А тебя в Батавии кто-то ждет?

Саския поняла, что Мейкен не так застенчива, как показалось на первый взгляд.

– Дядя. Он служит клерком в Ост-Индской компании. – Когда тетя Маргарета рассказывала о дядиной работе, создавалось впечатление, будто лишь благодаря ему Голландская Ост-Индская компания стала самым успешным в мире торговым предприятием.

Саския пропустила Мейкен вперед.

– Помочь тебе с малышом?

– Не надо. – Мейкен схватилась за перила для равновесия. – А мои дядья – рыбаки, – бросила она через плечо. – Отец и братья тоже. У меня их шестеро. Братьев, не отцов.

Саския знала, что тетя Маргарета сочла бы Мейкен Кардус вульгарной. Она, несомненно, включила бы ее в список нечестивых людей, которых следует сторониться. Будь она рядом, наверняка поджала бы губы, услышав, как Мейкен делится подробностями своей биографии.

– Мы поженились, а через месяц Андриса направили в Батавию. Я не думала, что так скоро забеременею, но ма говорила…

Мейкен уточнила, что именно говорила ее «ма», и Саския порадовалась, что полумрак скрыл ее густой румянец, а Тобиас унесся вперед и непристойности не достигли его ушей.

Они нырнули в дверной проем, ведущий на палубу, заморгали и прищурились: в глаза ударило солнце, а в лицо – соленый ветер.

– Когда ее рожала – думала, умру. Адские муки, – призналась Мейкен. Они встали между дверью и большой треугольной доской, прибитой к борту корабля и служащей катушкой для каната. – Пришлось рожать на палубе в углу; Лауренция, жена капрала, придерживала ширму, а другие жены мне помогали. Когда малышка родилась, все захлопали, а один солдат воскликнул: «Что ж ты так долго, золотце!» – Мейкен уткнулась носом в шейку младенца, вдохнула и улыбнулась. – Ради этой драгоценной малютки стоило помучиться.

Малышке исполнился всего месяц, она была страшно худая. Почуяв незнакомую свежесть, девочка выпятила крошечные губки, напомнив Саскии обезьянку, которую она однажды видела у знатной амстердамской дамы –