Три раны - Палома Санчес-Гарника

письмо, в котором повинилась во всем, рассказала о своих угрызениях совести и прегрешениях перед ней. Написала, что ее сын жив, что Андрес умер и что его последним желанием перед смертью было увидеть ее, что он вечно будет ждать ее дома, в Мостолесе. Я попросила прощения за все то зло, которое причинила ей моя семья, и пообещала разыскать ее сына Мануэля, пусть даже это будет последним, что я сделаю в своей жизни, чтобы рассказать ему, какими удивительными людьми были его родители.

– Вам удалось ее повидать?

Она покачала головой, не поднимая глаз. Лицо ее помрачнело под тяжестью воспоминаний.

– Мы приехали в тюрьму, и Хорхе сказал, что ее перевели в особую камеру, где держат перед судебными заседаниями. Посещения были запрещены, но ей можно было оставить передачу. Мне пришлось смириться с этим. Я оставила все, что собрала, со слабой надеждой, что ее письма Андресу и мое письмо ей дойдут до адресата. Написанные мной строки помогли мне принять свою вину и с религиозным смирением начать свое восхождение на Голгофу. Спустя три дня я вышла замуж за Хорхе Велу. Моя брачная ночь была ужасной, – Тереса бросила на меня короткий взгляд и отвела глаза. Сложила костлявые пальцы в замок и криво усмехнулась. – Поняв, что он у меня не первый, он избил меня до полусмерти. Я неделю не могла встать с кровати, – ее блестящие проницательные глаза пристально смотрели на меня, словно пытаясь передать весь ужас тех дней. – Но ни в годы заключения и унижений в доме Хорхе, ни позже, когда жизнь сделала мне подарок, вернув Артуро, я ни на день не переставала думать о Мерседес. Воспоминания о ней были со мной всегда, но никогда не были мне укором. Казалось, ее овеянный спокойствием дух приходил ко мне, чтобы успокоить совесть, – женщина умолкла и испустила долгий и протяжный вздох, снова устремив взгляд в пустоту. – Примерно месяц назад ко мне пришла Мануэла Хиральдо, та девочка из пансиона «Почтенный дом». Пришла, чтобы выполнить данное обещание. От нее я узнала, что Мерседес не казнили по ложному обвинению. В январе 1940 года ее перевели в Сантурраран, курорт на побережье на границе между Бискайей и Гипускоа, превращенный франкистами в тюрьму и остававшийся ей до середины сороковых годов. Там она встретилась с Мануэлой, ее бабушкой Маурой и хозяйкой пансиона доньей Матильдой. Матильда не вынесла тяжелых условий заключения и спустя несколько месяцев умерла от сепсиса. Остальные пробыли там еще два года, после чего им удалось сбежать и добраться до Галисии, где они и укрылись в густых лесах. Мерседес прожила там до самой смерти, до 1965 года. Мануэла сказала, что Мерседес получила мое письмо и никогда не держала на меня зла, всегда вспоминая только хорошими словами. Перед смертью она попросила женщин, с которыми прожила столько лет, чтобы они разыскали ее сына и сказали ему все, что не смогла сказать она, а еще чтобы ее похоронили в Мостолесе рядом с Андресом и школьными тетрадями, в которых она писала ему письма и которые берегла всю жизнь. Женщины пытались исполнить ее волю, но им требовалось мое разрешение, чтобы вскрыть могилу Андреса. А обо мне и моем местопребывании в то время было ничего неизвестно. Поэтому им пришлось похоронить Мерседес в Бойро. Ожидая моего появления, они ежегодно вносили плату за участок номер тринадцать на мостолесском кладбище. Когда перед Рождеством Мануэла Хиральдо позвонила в мою дверь, я дала ей разрешение на перезахоронение останков Мерседес рядом с останками Андреса, как она и просила. Что же до цинковой коробки, то она тоже ожидает моего разрешения, чтобы письма, наконец, дошли до своего адресата. Все остальное вам известно.

Мы оба замолчали, глядя друг на друга.

– А сын Мерседес и Андреса, вам удалось что-нибудь разузнать о нем?

Тереса Сифуэнтес скривилась, затем села поудобнее и вжалась в кресло, словно пытаясь защититься от чего-то.

– Нет, я так ничего о нем и не узнала. Может, не смогла, а может, не захотела или просто струсила. Когда у меня появилась такая возможность, я не отважилась этого сделать то ли из страха, то ли от излишнего благоразумия. Война закончилась, наступил мир, Мерседес арестовали, Андрес умер, шли месяцы, годы, целая жизнь, а я так и не отважилась сделать этот шаг, найти его и сказать ему правду… Так и не отважилась… – и она замолчала, опустив голову, коря себя за то, что не смогла избежать неизбежного, неспособная признать, что по-другому и быть не могло. Затем протяжно вздохнула и, передернув плечами, продолжила потухшим голосом. – По номеру, который я нашла у отца в письменном столе, Артуро через телефонный стол определил адрес и владельца телефонной линии. Так мы узнали дом, куда, с высокой долей вероятности, увезли ребенка. Но дела в Мадриде с каждым днем становились все хуже. Шел конец тридцать шестого года, и все вот-вот должно было рухнуть, так или иначе. Я твердо намеревалась заявиться в тот дом и затребовать ребенка, хотела заявить на ублюдков, заплативших деньги, чтобы разлучить мать и дитя и присвоить малыша себе, как какую-то вещь, но Артуро вразумил меня, – тут она подняла лицо и впилась в меня глазами, словно ища отпущения греху, который давил на нее всю жизнь. – У нас не было никаких доказательств, что этот ребенок – сын Мерседес, что его украли у матери. Артуро предупредил меня, что мы поставим под удар и Мерседес, и ее сына, и нас самих. В те годы не было законов, не было правосудия, нам не на что было опереться. – Меня поразила эта вспышка, но я и глазом моргнуть не успел, как Тереса снова заговорила спокойно: – Я последовала совету Артуро и продолжила скрывать от Мерседес, что у нее есть сын, в надежде (скорее, в бесконечной агонии), что война скоро закончится и мы сможем действовать в законном порядке, в который Артуро верил всей душой, – и снова усталое молчание, подсказывавшее мне, что время нашей встречи заканчивается. – Но когда настал мир, все стало еще сложнее.

– Так значит… Вы узнали, кто купил ребенка?

– Я никогда не встречалась с ними, но знаю, кто это был. Знаю имена и даже внешность: разыскала фотографию в какой-то газете.

– Что с ними сталось?

Тереса прикрыла глаза. По выражению ее лица мне показалось, что эта часть разговора ей неприятна.

– Человек, который может купить ребенка, зная, что его отнимут у родной матери, способен на все. Это была очень обеспеченная семья, умевшая оставаться на