Три раны - Палома Санчес-Гарника

плаву и при власти в любых обстоятельствах. Деньги открывают многие двери, а у них их было предостаточно. Всю войну они хитрили и лавировали, изображая, что поддерживают Республику, но стоило им увидеть, что республиканцы проигрывают, как они тут же подняли франкистский флаг. Антонио Белон Мансано (так звали человека, купившего крошку Мануэля) стал одним из главных вдохновителей и лидеров так называемой пятой колонны. Он вошел в первое правительство Франко, был доверенным лицом Серрано Суньера и проводником в жизнь многих обвинительных приговоров по политическим заключенным, включая ложное обвинение и приговор Мерседес Манрике. Он погубил очень многих.

Я вспомнил клочок бумаги, лежавший в конверте, который я утащил из мансарды. Антонио Белон жил на площади Индепенденсия, а значит, Мануэль, сын Мерседес и Андреса (разумеется, теперь у него было другое имя, возможно, тоже Антонио, как у купившего его прохвоста-отца), жил (а может, и живет) по тому же адресу. Я почувствовал, как заколотилось в груди сердце – затрепетало, забилось в жажде устранить несправедливость, ринуться на нее донкихотом нашего времени.

Реальность сновидений

Мы закончили разговор на профессиональной карьере ее мужа Артуро Эрральде. Тереса сказала, что он никогда не забывал о своей страсти к сочинительству, но нашел новые горизонты и новые устремления, принесшие ему больше радости, чем столь желанный в молодости литературный успех. Он обрел то, чего не смогла дать ему литература, в театре и написал несколько пьес, поставленных в пятидесятые годы в ряде театров Аргентины и Мексики. Но более всего ему удалось преуспеть в написании эссе об испанской литературе, которые и сегодня изучают во многих университетах Центральной и Латинской Америки. Несмотря на то, что Артуро учился на юриста, он никогда не работал по специальности, посвятив себя преподаванию литературы. Он пользовался любовью и авторитетом среди великих писателей, учился у них, напитывался их чувствами, дружил с ними и на закате франкизма неоднократно обсуждал возможность возвращения в Испанию. Литература превратилась в фундамент его жизни и средство, позволившее ему довольно комфортно существовать в стране, уже скоро ставшей для него домом. Сама Тереса получила образование и стала учительницей, после чего много лет учила читать и писать бесчисленные поколения детей в одной из школ Буэнос-Айреса.

Я попрощался с Тересой Сифуэнтес, так и не рассказав ей об учиненном мной обыске в ее мансарде. Я даже не стал говорить (момент был неподходящий), что нужно что-то сделать с хранившимися там библиофильскими сокровищами и бесценными рукописными черновиками Мигеля Эрнандеса (в подлинности которых я уже удостоверился). Сначала следовало позаботиться кое о чем более важном, но прежде необходимо было все проверить.

Выйдя из подъезда, я почувствовал, как у меня по спине пробежали мурашки. Стоял жуткий холод, улица Хенераль-Мартинес-Кампос казалась вымершей. Я чувствовал себя так, словно неожиданно вывалился из провала во времени, и понятия не имел, который теперь час. Нащупав часы на запястье под рукавами пальто и свитера, я подошел к фонарю, чтобы посмотреть, что показывает циферблат. Я не поверил своим глазам: стрелки были на половине третьего ночи. Часы в компании этой женщины превратились в минуты. Меня охватило чувство вины за то, что я отнял у нее столько времени, но в тот вечер оно летело так быстро, что я просто его не замечал.

Подняв воротник пальто, чтобы защититься от ветра, я засунул руки в карманы и, как ночной бродяга Макс Эстрелья из «Огней Богемии»[46], отправился пустынными улицами домой. В воздухе висела полупрозрачная дымка, делавшая все каким-то другим, более медленным, более далеким, более чужим. По дороге домой я так устал, что мне хватило сил только скинуть пальто и туфли, лечь на кровать и провалиться в глубокий сон. В моих грезах Мерседес и Андрес, улыбаясь, позировали перед фонтаном «Рыбы». Они махали мне рукой, и я отвечал им. Они были не одни. Рядом с ними стояла молодая женщина (элегантно одетая, загорелая, с волосами, собранными в пучок на затылке, в шляпке, подчеркивавшей ее красоту); в кадр она не попала. Женщина повернулась ко мне и улыбнулась, словно хорошему знакомому. Какой-то мальчик лет двух-трех выбежал, спотыкаясь, на площадь и вцепился в юбки Мерседес. Она взяла его на руки и нежно, по-матерински поцеловала. Затем Андрес бережно обхватил его за тонкую талию и поднял над головой, вызвав тем самым пронзительный и радостный детский смех, долетевший до меня через гул голосов, возгласов и другого, взрослого смеха. Андрес поставил малыша на землю, тот убежал и скрылся из вида. Какие-то незнакомые мне люди подходили и здоровались с Андресом и Мерседес, а те стояли довольные и радостные, словно принимая поздравления или сами поздравляя всех и каждого. Поприветствовав их, люди куда-то уходили. Все казались счастливыми. В воздухе витало спокойствие. Мое внимание привлекла старушка, стоявшая рядом с молодой женщиной в шляпке. Она улыбнулась мне, и я тут же ее узнал: это была Тереса Сифуэнтес, такая же хрупкая и воздушная, в том же свитере и юбке, что были на ней во время нашей встречи, с теми же идеально уложенными седыми волосами. Она подошла ко мне и поцеловала в щеку. Я почувствовал аромат апельсиновых духов, которыми пропитался ее дом. Затем Тереса исчезла, словно испарившись в солнечном блеске, уходившем в голубое небо. Он был таким ярким, что, чтобы не ослепнуть, мне пришлось приложить ко лбу ладонь, но блеск все нарастал и нарастал, пока, наконец, я не перестал видеть хоть что-то кроме ярко-оранжевого зарева. Я вздрогнул и открыл глаза. Солнечные лучи падали в спальню через открытое окно, прямо мне на лицо. Ничего не соображая, я замотал головой, пытаясь отогнать солнце. Я лежал на кровати. По всей видимости, было уже поздно. Я посмотрел на часы. Половина пятого. Меня удивило, что Роса меня не разбудила. Я позвал ее, но ответа не было.

Поднявшись, я принял душ. Тело казалось тяжелым, как бывает, когда спишь больше положенного. Выпив кофе, я стал одеваться для выхода из дома. Положил в карман две фотографии (двойной портрет и Мерседес отдельно) и клочок бумаги с адресом Антонио Белона Мансано. Солнце уже исчезло за облаками на стремительно темнеющем небе, холодный ветер продирал до костей, но я решил оставить машину и пройтись пешком, чтобы развеяться и подумать.

Добравшись до площади Индепенденсия, я отыскал дом номер восемь и встал перед ним. На фасаде здания с правой стороны висела памятная табличка, гласившая: «30 ДЕКАБРЯ 1895 ГОДА В ЭТОМ ДОМЕ РОДИЛСЯ ХОСЕ БЕРГАМИН, ПОЭТ ИСПАНИИ ПИЛИГРИМОВ». Слева от двери в столбик располагалось несколько табличек