Царь-инок - Виктор Александрович Иутин

королевских стражей, охранявших ее, – все теперь в прошлом. В прошлом был и Иоанн, когда-то уничтоживший под корень всю ее семью и насильно выдавший юную Марию за герцога Магнуса, руками коего мечтал заполучить Ливонию. О, как она ненавидела их все эти годы, как рыдала, смеясь, не в силах скрыть своего счастья в день смерти нелюбимого мужа, промотавшего все состояние и открыто жившего с другими женщинами. Марию же он презирал и называл грязной свиньей. Ее, правнучку Ивана Великого! Так же неудержимо она радовалась смерти Иоанна, коего с детства ненавидела и боялась. Теперь она порой мечтала о возвращении в Россию, но не в Старицу – в опустевшем тереме отца она не смогла бы жить…

И когда из Москвы прибыл Горсей, у нее появилась надежда, что вскоре все изменится.

– Государь прослыл, в каком бедственном положении живет его сестра, и пожелал вернуть вас в Москву, – говорил посол с уважением и почтительностью, от коих Мария успела отвыкнуть. Горсей улыбался лучисто и искренне, обещал Марии блага и почет, место при дворе и брак со знатным вельможей, и Мария верила, ибо она помнила Феодора с детства, он не такой, как его отец, он хороший и добрый.

Решили выезжать немедленно. И каково было удивление Горсея, когда он спросил у Марии, где же ее вещи, она ответила, что вещей у нее нет…

Выезжали рано утром, еще в предрассветных сумерках, и возок летел так стремительно, словно за ними была погоня. Горсей, Мария и ее дочь, пятилетняя Евдокия (самое дорогое и прекрасное, что осталось у Марии после ее несчастливого брака), ехали в одном возке. Евдокия звонко смеялась, радуясь скачке, все лезла Горсею на колени, один раз даже схватила его за треугольную бородку. Посол умело скрывал раздражение, улыбался, мягко отстраняя от себя девочку – племянницу самого государя, пока Мария, наконец, не усмирила дочь и не усадила рядом с собой.

Всю дорогу Горсей невольно любовался Марией, необычайно стройной, в отличие от большинства русских женщин. На ней было зеленое платье с широкими рукавами, самое простое, без излишеств, которые Горсей видел в нарядах европейских женщин, талию подчеркивал узкий корсет, темные волосы были собраны под высоким чепцом. Пожалуй, она была хороша! И сейчас, спасая еще совсем молодую женщину из ее бедственного положения, Горсей был доволен собой! И позже в своих воспоминаниях он изобразит отъезд Марии из Риги как бегство, чуть ли не им самим организованное.

Все пути для возка Горсея были открыты, их нигде не посмели остановить – договоренность Посольского приказа с королем действовала. Мария и сама не заметила, как возок миновал города, к середине дня оказавшись на русско-литовской границе, где их встретил посланный Борисом конный отряд. Закованные в броню ратники с почтением склонились перед сидящей в возке Марией и, оседлав коней, попросили княгиню поторопиться…

После нескольких дней пути они достигли наконец Москвы. Глядя в окно возка, Мария осматривала город, значительно разросшийся с того дня, когда она была здесь в последний раз. Тогда он был наполовину разрушен после нашествия крымского хана, сейчас же среди покрытых желтой листвой садов грудились во множестве слободки, возвышались поодаль боярские терема, тускло блестели купола многочисленных церквей и соборов. Евдокия замерла у окна, привыкшая к каменным и серым европейским городам, а теперь пораженная незнакомыми дотоле ей видами, с восторгом спрашивала: «Мамо, а что это? А это что?» (Говорила девочка по-русски, Мария воспитывала ее вне латинского влияния.)

И вскоре уже предстали они перед государем. Подле Феодора в резном высоком кресле восседала Ирина, вся в атласе, жемчуге и серебре, и глядела она на Марию свысока, с неприязнью. Мария же сдержанно улыбалась: пусть на ней простое старое платье, залатанное не раз, но она была княгиней, правнучкой Ивана Великого. Иными словами, в ее жилах текла кровь великих князей и византийских императоров, а Ирина, безродная, была всего лишь женой Феодора (к тому же бездетной).

Братских объятий и поцелуев не было, Феодор истуканом сидел на троне и даже ничего не говорил – вместо него приветствовал Марию Дмитрий Годунов, дядя Ирины и Бориса, низкорослый лысеющий боярин, любивший роскошь, судя по его богатому одеянию. Марию с дочерью поселили во дворце, однако уже вскоре ей было объявлено, что жить она отправится на окраину Москвы, в свое имение, со слугами и стражей, и содержать ее будет сам государь из личной казны. Мария была этому рада – не любила она дворец, с коим были связаны страшные воспоминания: сюда ее привезли после гибели родных, отсюда она уезжала с Магнусом в Оберпален. Да и Ирина всячески продолжала проявлять неприязнь к Марии. Феодору царица едва ли не ежедневно говорила о том, что Мария презирает ее:

– Почто она так смотрит на меня? Чем я заслужила это? Нет, не любит она меня! Молю тебя, отошли ее. Я не вынесу более таких унижений!

– Примиритесь с Марией, – мягко отвечал Феодор, – мы семья одна. Простите друг друга и живите в мире…

– Не будет того! Не будет! – со злыми слезами отвечала Ирина. – Ежели ее хочешь оставить во дворце, так отошли меня в монастырь! Постриги! Я не вынесу…

И Феодор пошел на поводу Ирины, переселил Марию с ее дочерью в выделенное им имение, просил только Бориса, что отбирал княгине слуг, дабы Мария ни в чем не нуждалась. Вообще для Феодора это было тяжкое время, и он выдохнул с облегчением, когда раздор меж Ириной и Марией закончился.

Он потерял сон. Его одолевали мысли о покойном брате, чье место не по праву (как ему казалось) он занял. Вспоминал отца, несчастного отца, страдавшего всю жизнь и нещадно топившего себя в грехах. Господь, облегчи его душу…

Вот и сейчас Феодор тяжелыми шагами подступил к киоту.

– Батюшка, ты не такого государя желал после себя и мне не желал такой ноши, – шептал Феодор с болью, – я отдал власть тем, кто возможет ее выдержать. Кто ведает, куда вести царство наше… Как быть с врагами… Я не ведаю. И я вижу, отец, они презирают меня, будто хотят всецело этой власти, и лишь я стою у них на пути. Стою, не потому что желаю править… а потому что еще жив… Господи… Отче, прости слабость мою. Душе твоей тяжелее, чем моей… Не мне причитать…

Накануне Феодор пожаловал царской усыпальнице, Архангельскому собору, деревни и пустоши в Горетовском стане, что под Москвой, и писано было, что сей дар совершён по отцу, словно богатым пожертвованием этим Феодор