Распознавания - Уильям Гэддис

циферблат, стрелки, остановившиеся в забытом прошлом его отца на XII; хотя в полдень или полночь, он не знал. Крышка со щелчком закрылась на инструменте, который, когда на нем сомкнулась рука, словно мог сдержать время — время в его проистечении, когда можно достичь всего, даже целей. Мистер Пивнер убрал часы в карман халата, почувствовав там при этом открытку Отто. Открытку он убрал в ящик, на место часов, и вернулся в другую комнату с новой иглой.

И все же они взывали именно к нему, (все то время, что намертво отчеканено в его кармане). — Всего через мгновение Некростайл сообщит вам точное время. Но сперва, друзья, вы чувствуете себя унылыми, вялыми, просто ни на что не способными первым делом поутру? Что ж… Мистер Пивнер сделал укол с превеликой осторожностью, как и всегда. Когда он закончил, ему сообщили, что точное время — шесть тридцать. Это застало его врасплох; и, подумав, он поднял золотые часы из кармана за цепочку, открыл и, потянув рычажок сбоку, повернул заводную головку и привел золотые филигранные стрелки в соответствие со своим положением.

— Каждый час, в половину, свежие новости, специально от…

Вдруг он заторопился. Снял с неохотной заботой халат и надел пиджак. Походил по комнате, все поправляя — или просто трогая, пока голос повторял неизменившиеся подробности войны, о которой никто не говорил, начиная краткий пересказ тех же новостей, что кратко пересказывал час назад и на чье переписывание понадобился этот самый час. Мистер Пивнер заботливо повесил халат и, заметив при этом его кособокость, забрал золотые часы и положил в нагрудный карман, не трудясь пропустить цепочку через петельку, поскольку торопился, думая добраться до отеля задолго до семи часов. Он надел пальто, зеленый шарф и держал шляпу в руке еще раньше, чем повернулся выключить радио, вежливо дожидаясь, по привычке, когда голос договорит новости последней минуты. — В метрополии полиция разыскивает крупного мужчину с красным, заметно одутловатым лицом, подозреваемого в похищении семи бойскаутов.

Снова пошел снег. Мистер Пивнер торопился по скользкому тротуару и почти сразу сел на автобус. Тот его даже дождался, чем приподнял ему настроение еще сильнее, когда он сел и выглянул в окно, позволяя себе подивиться этому дредноуту, что нес его на юг, и чудесам науки, что сделали его не просто возможным, но заурядным. Затем автобус медленно остановился и снова двинулся уже со скоростью улитки — опасливая туша в твердой темной череде автомобилей. Движение в другом направлении встало; и, словно с почтением провозя туристов мимо священного места мученической смерти, автобус прополз мимо фигуры человека на поблескивающей влажной поверхности улицы. Одна его нога балансировала на мыске. Шляпа лежала в четырех футах, и двигался только разбитый зонтик, чьи черные фестоны колебались на обрывках ветра. Этот образ ноги, в столь деликатном разброде, не отпускал мистера Пивнера, даже когда они проехали. Автобус миновал другой, стоящий в противоположном направлении. Водитель высунулся окликнуть другого, — У тя там сбитый.

У мистера Пивнера снова двигались губы. Он раскрыл газету и на миг уставился на заголовок, Священник Умирает После ji-дневного Поста в Поисках „Совершенной Воли Господа{366}, пытаясь взять себя в руки. Затем он пролистнул страницы в поисках той рекламы, Если умеете считать, то умеете и рисовать… Временами он подумывал о хобби, рисование? или собирать кораблики в бутылке; что-нибудь, что его заинтересует. В поиске тех слов; Я сделал это сам, глаз зацепился за фотографию: Разводите Шиншилл! у Себя Дома… Никакого Беспорядка! Никаких Хлопот!

Все они взывали к нему, считали исключительно удовлетворительным, таким, какой он есть; но если он, так поздно познав недоверие, удовлетворительным не был, — как они вознаградят его неблагодарность? как отплатят за его предательство?

Наука уверяет нас, что она все ближе к решению жизни — того, что такое жизнь, то есть («главная загадка»), — и в рьяном обосновании предлагает анонимно расхваленную субмикроскопическую химию. Но никто даже не начал объяснять, что произошло на проселке в Лэнгборне, штат Пенсильвания, около двадцати пяти лет назад, когда от машины Джонни Конканнона отлетело колесо и в толпе из одиннадцати тысяч человек убило его мать.

Мистер Пивнер уставился на шиншилл. На вид такие теплые.

«За огонь, но не тот, что сжигает хижины…» неожиданно для самого себя читал он несколько минут спустя, скованный нуждой перед этими каракулями на стене. Он скосил глаза, раздосадованный, что его могли заметить за тем, как он разглядывал с таким увлеченным вниманием это и различные граффити вокруг, хотя бы даже этот молодой человек сбоку, разглядывавший ту же стену с равным вниманием. Но пиктограмма, за которую зацепился глаз мистера Пивнера, так беспокоила, что он опустил глаза, разглядев при этом кратком пристыженном движении лицо рядом, измученное лицо, написанное на резком профиле, который пристально таращился перед собой. И взгляд мистера Пивнера медленно перешел на эту фигуру его роста, примерно того же склада, и медленно пополз вверх, а потом зацепился, поднялся выше и вернулся, уловив уголок зеленого. И вот он уже уставился — вниз, на клочок шерсти, торчащий из кармана пальто на уровне талии, когда к нему повернулось лицо целиком, обратило воспаленные глаза в запустении презрения.

Мистер Пивнер тут же отвернулся: «Но за тот, что горит в трусиках девушек». И после возни плечами и застегивания рядом мистер Пивнер остался один.

— Этот старый козел теперь собирается приходить каждый вечер, так и сидеть здесь в вестибюле? потребовал ответа высокий посыльный, когда немного погодя мистер Пивнер вышел, и к нему подошел ночной управляющий. — Возможно, вы не против подождать до конца вечера в баре, сэр?

— Тот молодой человек, выдавил мистер Пивнер, — он, который только что ушел?

— Полагаю, это гость нашего отеля.

— Ах что ж да, что ж, нет… Мистер Пивнер опустил глаза на блестящие кончики туфель ночного управляющего. — Но!., вдруг вскинул он взгляд: его обескуражили глаза такие же яркие — и нелюбопытные, — как мыски туфель.

— Если молодой человек, которого вы описали…

— Да, спасибо, спасибо… Мистер Пивнер поспешил в бар и там попросил апельсиновый сок. Он выглядел усталым и неготовым к сюрпризам, даже таким знакомым, как тусклое изображение, уже обретающееся, ожидая лишь его поднятых глаз, в матовом зеркале. По левую руку к нему слегка наклонилась блондинка. Локтем подвинула в его направлении золотой портсигар, и он вежливо отвел глаза, чтобы не читать надпись, отстранился, столкнувшись тогда с человеком справа. Мистер Пивнер откашлялся, как человек, готовый извиниться. Но незнакомец лишь метнул в него прищуренный взгляд