Распознавания - Уильям Гэддис

и отвернулся, поправляя лацкан, где висела бутоньерка достаточно растрепанная, чтобы в таком освещении показаться бумажной. И мистер Пивнер сдвинул очки без оправы ближе к глазам, чтобы уставиться в матовое стекло, чья длина интерпретировала три фигуры в отрешенности, поддерживая собственную тусклую реальность, принимая их тени в подземную неопределенность.

По левую руку блондинка открыла сумочку и обменялась приглушенными любезностями с барменом. По правую раздался возглас. Мистер Пивнер откашлялся, словно готовый извиниться, но не в силах придумать — так быстро, — за что конкретно. Но тут резкий взгляд блеснул на что-то позади него — да с таким жаром, что рефлекс привлек его «собственный туда, где блондинка расплачивалась за выпивку. Но все, что увидел мистер Пивнер в тусклом свете, — это переходящая из рук в руки хрустящая двадцатидолларовая купюра: или так уж показалось ему в ночной слепоте от матового сумрака того пейзажа, где зависли все трое, врозь в их сходстве, образы, безнадежно ожидающие появления фигур, или фигуры, состоящие из материала не столь эфемерного, как их собственный.

VII

Мы обсудим теперь несколько подробнее борьбу за существование{367}.

Чарльз Дарвин «Происхождение видов»

— Мне это напоминает тот монастырь, который в… Шампиньёле, да? Радом с Дижоном, сказала высокая женщина, оглядываясь вокруг. — Из которого сделали дурдом.

— Я знаю, о чем вы, сказала девушка рядом. — Все меняют размер. Высокая женщина посмотрела на нее недоуменно и заметила, что у нее перевязаны оба запястья. Отступила на шаг; девушка сделала шаг к ней. — А чем вы занимаетесь?

— Я? Зачем… когда?

— Пишете?

— А, оправилась высокая женщина. — Я поддерживаю мужа. Он пишет. Он редактор, понимаете. Редактирует книгу Эстер.

— Кто такая Эстер?

— Что вы, дорогая, это наша хозяйка. Вон она, беседует с тем высоким мужчиной в зеленом галстуке. Она повернулась, когда подошел ее муж с мартини. — Какая интересная компания, сказала она. — И какая интересная музыка.

— Гендель, сказал он, протягивая ей бокал. — «Триумф истины и справедливости»{368}.

Она огляделась и поднесла бокал к губам. — Как думаешь, в следующем-то году мы попадем на Фестиваль нарциссов на Гавайях?

Проливались напитки, на каминной полке прожгли еще одну бурую борозду, люди сталкивались, извинялись и здоровались, и Эллери, заткнув зеленый шелковый галстук обратно в пиджак, сказал: — Давай просто пока не будем об этом. А это кто? добавил он, кивнув на блондинку.

— Не знаю. Она здесь с кем-то. Она собирается в Голливуд.

— Хочу еще выпить, сказал Эллери и направился к блондинке.

— Эллери, пожалуйста… Но он уже ушел. Она села, с котенком в руках.

— Что это значит, произнес тяжелый голос рядом. — Мусорки на улице, в Ист-Сайдс дети играют в канавах, плавают там в грязной реке, да? Что то значит?

— Что ж она говорит ей Париж напоминает полный рот гнилых зубов, но я думаю, Париж — это как сходить в кино…

— Очаровательный отельчик у Сен-Жермен, вряд ли за все время там я пересекала реку больше двух раз. Я по-настоящему жила на левом берегу, там намного лучше — архитектура, форма облаков…

— Ну конечно, если вам нравятся Альпы. Мне-то они кажутся ужасно претенциозными… Я хочу сказать — что можно сделать с Альпом…

— Он все еще в Париже. Писал, что как раз купил себе «рено», такая красота…

— Ах да, обожаю его. Оригинал?

Эстер встала. Ее лицо раскраснелось. Музыка ее нервировала, потому что пластинки шли в случайном порядке, одна шальная сторона Генделя за другой в беспорядочной последовательности. Она двинулась к комнате, где раньше находилась студия и откуда доносилась музыка, и натолкнулась на человека, который говорил: — Хочешь сказать, впервые слышишь о Мурти-Бинге? Не успела она пройти и половину комнаты, как путь преградило огромное поблескивающее лицо. — Детка, мне тут сказали, ты ищешь врача, и…

— А вы знаете врача? спросила Эстер, слишком растерявшись для обороны.

— Нет но я тоже ищу. Может поищем вместе…

Эстер нашла Розу сидящей в темноте. — Нравится музыка? Это я ставлю, сказала она. — Да, но возможно, он бы не хотел, чтобы пластинки побили, Роза. — О, я их не побью, сказала Роза, улыбаясь ей во мраке. Вдруг Эстер обняла ее одной рукой; а потом так же резко отодвинулась и оставила наедине с фонографом.

— Вот же я глупышка. Пыталась покончить с собой дважды за две недели. Во второй раз очнулась только через два дня. Снотворное.

— Сколько ты приняла таблеток?

— Двадцать три. А что?

— Просто интересно. Всегда полезно знать.

Эстер закрыла глаза, словно запираясь от звука, и двинулась в сторону Дона Билдоу, которого заметила на другом конце комнаты за разговором с малорослым молодым человеком и тощим мужчиной в зеленой шерстяной рубашке с расстегнутым воротом.

— Да, я почти дописала, сказала женщина возле нее редактору. — Называться будет «Некоторые мои лучшие друзья — гои». Я зам устала от мучительных извинений наших чувствительных меньшинств. Часто задумываюсь, как хорошо должно быть собакам, когда бульдог говорит: вот борзая, вот бассет, пекинес — и никто не против. Все они — собаки. А у нас достаточно сказать что-нибудь вроде «еврей», «католик», «негр» или «гей» — и кто-то уже готов тебя зарезать…

— Простите, что перебиваю, сказала Эстер, — но с кем разговаривает Дон Билдоу? Тот, высокий.

— Это критик. Не помню, как зовут. Он раньше рецензировал книги в «Олд Массес».

— Второй зовет себя поэтом, сказала говорившая до этого женщина. — Профессиональный еврей, если вы меня понимаете.

Рядом мужчина, куривший что-то из пачки с этикеткой «Гарантия: не содержит табака», разговаривал с трепещущим блондинчиком, напоминавшим, как в конце концов кто-то скажет, oeuf-dur-mayonnaise[194]. Высокая женщина показала на него с вопросом своему мужу: — А это что за совершенный чудак? Он просто-таки часами говорит о геометрических телах Уччелло. Что бы это ни значило.

— Это один из наших… более чувствительных писателей, произнес ее муж, выпуская воздух так, словно это соленая вода.

— Да, пробормотала она, — вижу, ему хватает, отчего быть чувствительным. Она наблюдала, как объект ее взора приостановил пируэт прощания со словами: — Но ведь все мои дорогие друзья экзотичны, все они шиворот-навыворот, как неправильные глаголы в любом цивилизованном языке, а всё — от слишком частого использования!..

Высокая женщина задумчиво произнесла: — Да, и я пыталась его читать. Правда же? добавила она, повернувшись к другой женщине, которая, заметила она теперь, стояла в ниспадавшем пустыми складками платье для беременных, после предотвращенного рождения. Затем та, словно бы ни с того ни с сего, улыбнулась и сказала: