Я — клоун - Константин Николаевич Зайцев

— Режиссера не ждите, ребята, Каракумский уехал на гастроли. Поедете на практику с теми антре, что у вас есть. — Генрих Савельевич помялся и опять вздохнул: — А уж на будущий год…

Тут его вдруг страшно заинтересовал ободранный бок пианино, он погладил корявый бок ладонью и сокрушенно покачал головой: «Ай-яй-яй!» — и быстренько вышел из класса.

Примитивная хитрость директора вызвала общее веселье. Один за другим все громко вздыхали и кричали:

— А уж на будущий год… ай-яй-яй!

Беспечные оболтусы! Обрадовались, что практика не срывается, о будущем никто и не задумывался.

И снова Колька насмешливо смотрел на меня.

Ах, Зайков, Зайков! Смутил мою душу, скептик. Неужели наши антре такие уж дурацкие? А может, не так все и плохо? Для начала-то? Да нет, зачем же себя обманывать, действительно дурацкие. Надо срочно что-то предпринимать…

Вечером перед сном завел с Павликом разговор. Начал как мог мягче:

— Павлик, дружище, давай подумаем, как быть с нашим антре?

Павлик не понял, о чем идет речь:

— Не волнуйся, братуха, я уже все устроил. Слонимский за нас. Следующие три концерта наши.

— Я не о том. Я о качестве…

— Ты что?! — закричал Павлик. — Хватит мудрить! Тоже мне философ нашелся, Гегель!.. Это все зайковские штучки. Гнать вас обоих надо из техникума!

— Не горячись, Павлик, — вздохнул я. — Пойми, я хочу как лучше. Тебе нравится Мишель, да? А как мне далеко сейчас до него. Почему бы нам не поработать над нашим антре?

Павлик долго сердито сопел. Но сравнение с Мишелем, видно, в чем-то убедило его.

— Ладно, Глеб, — наконец сказал он, — поработаем. Но только там, на практике. Днем там делать будет нечего, вот и поработаем. А здесь будешь коверкать антре — лишишься концертов. Тебе что, деньги не нужны?

Уверен, у Павлика и в мыслях не было уколоть меня. И стипендию, и заработок от концертов я отдавал тете Поле. Эта сумма, конечно, никак не покрывала расходов на меня. Мама пыталась приносить деньги, но я категорически заявил тете Поле: если она возьмет у мамы хоть копейку, немедленно переберусь в общежитие.

И все же разговор с Павликом поднял у меня настроение. Скорее бы практика, там уж вытравим все «чебуретки», подумаем и над содержанием антре и над образами.

А пока скучать не приходилось. Занятий хватало: и акробатика, и жонглирование, и балет…

Смешно было смотреть, как на уроках балета стройная, подтянутая, необычайно строгая преподавательница Мария Николаевна Степанчук сердито ударяла ладонью по согнутой коленке Павлика:

— Выпрями, выпрями свою ходулю, страус длинноногий!

Павлик в конце концов обиделся и стал уклоняться от занятий балетом.

Я не уклонялся ни от каких занятий, даже балетом. А что уж говорить о занятиях с Василием Петровичем: актерское мастерство — хлеб наш. Это понял даже выпускник Серж Растворов. Он уже не смеется над «театральными педагогами». Он не пропускает ни одного занятия с Василием Петровичем. Павлик, к моей великой радости, тянется за ним.

От безмолвных этюдов мы добрались до этапа «общение с партнером». Придумывали и разыгрывали коротенькие разговорные сценки. Кажется, сам бог велел мне исполнять эти сценки с Павликом, но Серж властно перехватил у меня партнера. И Павлик доволен, ему льстило внимание выпускника. А я не ревновал. Пусть Павлик с Сержем, лишь бы занимался делом.

Я исполнял сценки с Зайковым. С ним было легко, и получалось неплохо.

Занятия, занятия, с утра до вечера! А вечерами часто выступаем в концертах.

В конце дня валюсь на свой топчан, что называется, без рук, без ног. Усталость грандиозная и приятная.

Как же не права Лиля, презирая мое будущее!

Будущее!.. Конечно, многое тут еще неясно. В одном только убежден совершенно и окончательно: я раб цирка, раб навсегда! Как можно не любить цирк — яркое, здоровое, жизнерадостное искусство!

Понял бы это мой отец, не мучились бы они с мамой. Особенно жаль маму…

Мама опять пришла в воскресенье.

И опять мы с Павликом сидели в нашей комнате, но на этот раз не курили. Я бросился к маме, она поцеловала меня и радостно засмеялась.

— Ну, Глеб, плохо это, хорошо ли, но твоя настойчивость взяла верх. Отец согласен на все. Собирайся, идем домой.

Я растерялся: радоваться или нет? Нелепо же думать, будто отец «перековался» и полюбил мою будущую профессию.

Мама без труда прочитала мои мысли.

— Не бойся, Глеб, отец не будет укорять тебя. Он смирился.

Смирился?.. Вот именно. Так что же, идти или… Впрочем, сколько можно мучить маму? Как она сейчас счастлива!

— Хорошо, мама.

Молчавший до этих пор Павлик вдруг сорвался с места:

— Зря вы все это затеяли, тетя Лена! Разве Глебу здесь плохо? Скажи, Глеб, плохо тебе здесь?

— Нет, нет, Павлик, я пойду.

Схватил свой чемодан, но Павлик вырвал его у меня:

— Ты сначала разведай, что и как. Может, еще вернешься.

— Он не вернется, — сказала мама. — Но чемодан можно и потом.

Я взглянул в окно. Валил мокрый снег, на дворе была слякоть. В передней Павлик подал маме пальто. Мама нервничала, торопилась. Я помог застегнуть ей боты. На улице едва поспевал за мамой, так быстро она шла к трамвайной остановке.

Вот я и дома. С трепетом вошел в столовую. Отец сидел в кресле и читал газету. Он не слышал моих шагов.

— Здравствуй, папа!

Он как-то странно дернулся, но быстро овладел собой. Отложил газету в сторону, но не встал и не обнял меня.

— Здравствуй, Глеб!

Наступила пауза. Я переминался с ноги на ногу.

— Что ж стоишь? Садись.

Я сел на краешек стула. И снова молчание. Свет падал из окна отцу на стекла пенсне, они сверкали, и за этим сверканием не видно было глаз: добрые они или нет? Молчание становилось тягостным.

В столовую вошла Даша, поставила на стол суповую миску и стала с жадным любопытством разглядывать меня.

— Вырос-то как, батюшки, ну прямо жених! Ступай вымой руки, обед на столе.

С радостью ухватился за Дашино предложение. Руки мыть умышленно пошел на кухню. Даша у плиты гремела сковородой.

— Даша… ты, случайно, Лилю не видела?

— Видала надысь на набережной. Гуляли они вдвоем…

Аж сердце замерло.

— С кем, Даша, с кем?!

— Видать, с подругой. Веселые такие, хохочуть…

Фу-у, отлегло… С подругой… А меня совсем забыла.

Хохочет…

В столовой отец и мама уже сидели за столом. Я сел на свое прежнее место. Отец снял пенсне, глаза были недобрыми.

Первое съели молча. Наконец