Распознавания - Уильям Гэддис

— Я не смогу смотреть ему в глаза. Просить прощения…

— Это высшее испытание смирения…

— И он, по-моему, действительно ужасный человек…

— А с теми, кто хуже тебя, — испытание еще более великое.

— Я хочу что-то сделать, и… но ты не думаешь, что можно просто послать что-нибудь? Может, какой-нибудь хороший подарок… да, что-нибудь хорошее и, знаешь, сравнительно дорогое и хорошее для его дочки?

— Думаю, серьезно начал Стэнли, — что на самом деле, для твоего же блага…

— О, давай пока выкинем это из головы, перебила она. — Я просто так… устала от всего ужаса, что приходит по почте. Она быстро улыбнулась ему и сжала хватку на его руке. — Расскажи о своей музыке, Стэнли, о чем-то там длинном, ты еще над этим так долго работаешь. О, и твой зуб? Прости, забыла спросить.

— Кажется, она прошла, зубная боль, не задержалась, но моя работа, это концерт для органа, но он еще не закончен.

— Но ты трудишься над ним столько месяцев.

— Лет, сказал он. — И знаешь, смотрю на чистую бумагу, которую берегу для финальной партитуры, а потом смотрю на ворох… того, над чем работал, и, ну я так и вижу все уже готовым, законченным. И все же, ну… знаешь, я никогда не читал Ницше, но натыкался, как он где-то сказал, где-то упомянул «меланхолию всего законченного»{379}. Вот ты… ну и вот что он имел в виду. Не знаю, но как-то привыкаешь жить с палимпсестами. Как-то так получается, накапливаются двойные и тройные палимпсесты, а ты все стираешь и меняешь, и добавляешь, вечно пытаешься оправдать это накопление, упорядочить, найти всем частицам свое место в едином…

— Но, Стэнли, разве ты не можешь просто… Я не знаю, что такое палимпсест, но разве ты не можешь просто закончить то, над чем работаешь сейчас, а потом написать что-то еще? Она провела своей ладонью по его, лежащей на подлокотнике кресла; и Стэнли впервые назвал ее по имени. — Нет, это… понимаешь, в этом и сложность, Агнес. Как будто одно должно вмещать все, все в одном произведении, потому что, ну как будто завершение его убьет, понимаешь? И это пугает, и легко понять почему, убить то единственное, что… любишь. Я понимаю, и я тебе объясню, но это, понимаешь, это и пугает, и ты это предчувствуешь, ощущаешь все время, сколько работаешь, и потому-то громоздятся палимпсесты, потому что еще можно все изменить и существует вероятность совершенства, но с первой же нотой в итоговой работе… ну как раз об этом Ницше и…

— Про Ницше я знаю только то, что он декадент, так говорят.

Стэнли убрал руку, и на миг она повисла в воздухе, будто неожиданно ставший незнакомым предмет, который он не знал, куда деть. — Ты права, из-за… что ж это и есть причина, из-за отрицания. Что это работа антихриста. Что это слово Сатаны — Нет, Вечное Нет, сказал Стэнли и сунул руку в карман.

Агнес Дей посмотрела на свою ладонь, лежащую на подлокотнике ее кресла. Два загорелых пальца поднялись — и снова опустились; и когда она посмотрела на Бенни, к которому на диване присоединился критик и сел, приглаживая волосы на затылке, ее лицо переняло гримасу человека, на которого она смотрела, — презрения, почти ироничной снисходительности, — хотя у нее на лице не было темных впадин, как и лба, притершегося к этому выражению так, что оно смотрелось естественно; наоборот, выглядела она неуютно, когда говорила, — Эти двое с виду как будто обсуждают то же самое, что и мы, и он-то знает, этот…

— Знаешь, что мне сразу же пришло в голову, когда я их увидел? честно сказал Стэнли. — Мне пришел в голову Эль Греко перед инквизицией, споривший о размере ангельских крыльев. Он похож на инквизитора, тот темный. Сейчас люди над такими спорами смеются, и сколько ангелов может танцевать на булавке. Но это же не смешно, это прямо-таки чудесно. Наука этого не объяснила, и знаешь, почему, потому что наука даже не понимает вопроса, не больше, чем наука понимает… Знаешь, Агнес, этот мой концерт, если бы я жил триста лет назад, то, что там… это была бы месса. Реквием.

— Эйнштейн… сказал кто-то.

— Эпштейн… сказал кто-то другой.

— Гертруда{380}…

— Вам, конечно же, известен принцип неопределенности Гейзенберга. Вы когда-нибудь видели песчаных блох? Что ж я работаю над фильмом, где не только обосновывается, но и великолепно иллюстрируется метафора теоретической и реальной ситуации. И, в конце концов, что есть, кроме них?

— Кто там сказал «не много Ты унизил его пред Ангелами»{381}?

— Это? это из стихов про «что есть человек, что Ты помнишь его»{382}. Это Поуп.

— Какой из{383}?

Тут в дверях появился Ансельм в разорванной на плече рубашке, растрепанными и стоящими дыбом волосами, небритый, сжимая журнал и две книги. Его как будто никто не заметил; и какое-то время он стоял там молча.

Музыка стала совсем громкой. — Вот, слышишь? сказал кто-то еще громче. — Я же говорил. Это правда Гендель. «Боги-нищие»{384}, так-то!

Лицо Бенни было мясистым. Оно и не было пухлым, но казалось, это мясо наедено недавно, и его выражениям, если такое возможно, как будто трудно дойти до поверхности или, дойдя, убедительно представить чувства, поднявшиеся из глубин. Так казалось; хотя возможно, эта неточность пронизывала сам источник, а аморфный фасад добросовестно передавал перепутанную обстановку, обломанные ступени глубоких лестничных колодцев, заколоченные покои, в запустении, комнаты одного характера, переделанные под новые и актуальные цели внутреннего замка, чьи укрепления еще не подстроились под нового жильца, но постоянно, второпях менялись в разгар сражений перед той битвой, что станет последней.

— Бог есть любовь, и сказать это про вельш-корги на сносях, разве не божественно? просмеялась девушка с бостонским акцентом, и Бенни, ранее слышавший ее реплику о затерянном горизонте, отстранился, прижав к себе книгу, когда девушка упала рядом с его концом дивана. Это была книга о проектировании мостов, в основном о работах Робера Майара, а пальцем Бенни заложил иллюстрацию, схему и описание моста в Швандбахе. Он взял этот томик после своего разговора с Эстер и сел, стараясь выглядеть совершенно увлеченным, пока брал себя в руки. Но его прервала фигура в зеленой шерстяной рубашке, присоединившаяся к нему на диване с, — Слышал, вы с телевидения. Натужно улыбаясь и уже открыто потея, Бенни ответил, — Да, чем могу?., предлагая сигарету, принятую без благодарности.

За ними наблюдали двое, оставшиеся на карауле у двери,