Распознавания - Уильям Гэддис

где они первыми приветствуют и залучат почетного гостя. Дон Билдоу, как будто стоящий прямо только благодаря похотливому рисунку галстука, следил за Бенни через очки в пластмассовой оправе. — Зачем он с ним разговаривает, с тем телевизионщиком? — Просто мучает, ответил его спутник, с тем же злобным удовлетворением, поблескивающим под челом, тем же поэтическим выражением внутреннего созерцания, жизнерадостности, просвечивающей лучами, в которых некоторые, и среди них — его зеркало, видели харизматичный лоск: в самый раз для суперобложки тонкой книги (хоть такой еще не случилось) или мига вдохновения, отраженного в глазах чужой жены, но для мгновений вроде нынешнего — едва ли практично, поскольку он ничего не видел дальше пары футов. — Он сказал, что попросит взять его писать сценарии для телевидения.

Было очевидно, что Бенни тяжко. Он только что отважно, нетвердо взболтнул стакан в руке, начал подниматься, но попытку пресекла рука критика, поднятая в назойливом жесте, словно успокаивая, пока раздражающий голос все зудел, сначала о телевидении как оскверняющей трагедии, теперь — о принципиальности писателя, о человеческом страдании…

Бенни толком и не взглянул в лицо того, кто с ним говорил: оно, в противоположность его собственному, было продуманным укреплением, где каждый вал возведен с конкретной целью, парапеты рассчитаны на неоднократные нападения со всех сторон, испытаны в неисчислимых стычках, когда многие подступали так близко, что скатывались между скарпом и контрэскарпом, конфигурацией столь долго строившейся, что, хотя все в ней готовилось для обороны, законченное целое приняло агрессивные пропорции; с точки зрения стратегии его можно было взять лишь штурмом.

За все это время улыбка Бенни не дрогнула. Улыбка была его первой линией обороны. Но уже когда он начал подниматься, она оказалась брошена и такой осталась, необитаемой, пустой, как зияющие брустверы, покинутые перед неожиданным натиском.

— И вот скажи как есть, продолжал донимающий голос, когда его хозяин вышел далеко за свои стены в открытую осаду. — Вы правда вешаете друг другу ту же лапшу на уши, что и мне, прикидываетесь, будто это культурный медиум? или просто признаетесь, что занимаетесь этим только ради денег, что вы все продались.

Улыбка Бенни пропала. Миг он сидел молча, изучая характеристики нападения. Потом спросил, — Почему ты меня ненавидишь? Я хоть раз сделал тебе одолжение?

Критик выпрямился, не готовый к этой вылазке, не успевая восстановить собственные стены, мгновенно отступил за контрваллации недоверия.

— Скажи как есть, что тебе от меня надо, сукин сын с хорошей прической, ровно сказал ему Бенни.

— Ну ладно, господи…

— Кого ты вообще из себя изображаешь, честного человека только потому» что у тебя есть галстук?

— Расслабься, расслабься…

— Сейчас прям расслаблюсь. Ты вообще кто?

— Послушай…

— Это ты меня послушай. От тебя я уже наслушался. Уже наслушался от таких, как ты. Прямо как ты. Неприятно, да, «прямо как ты», что этот город перегружен такими, прямо как ты, мир перегружен такими, прямо как ты. Честными людьми, которые слишком хороши, чтобы найти себе место. Ты же из них, да. На руки свои посмотри, у тебя хоть раз в жизни была мозоль? Их не заработаешь, если тягать стаканы. Ты кто такой, чтобы так ожесточиться? Ты хоть один день в жизни работал?

— Слушай…

— И теперь я понял. И ты рассказываешь мне о жизни, о настоящей жизни, о человеческих мытарствах, продолжал Бенни. Он говорил ни громко, ни быстро, и все же его холодная, резкая и ровная интонация привлекла внимание, и некоторые гости обернулись, и прислушались, и принялись наблюдать. Второй отсиживал свои позиции с терпеливой усмешкой. — Я предложил тебе работу, а ты для нее слишком хорош. Да мы все время покупаем вещи у таких, как ты, написанные под псевдонимом, чтобы защитить имена, под которыми они нигде не опубликуются, но все равно думают, что сделают — сделают то, что хотят сделать, но что-то никак не получается, и они продолжают делать то, для чего слишком хороши. Это смешно. Это смешно, повторил Бенни, и вот теперь начал повышать голос. — Знаю я тебя. Знаю я тебя. Ты единственный серьезный человек в округе, да, единственный, кто понимает — и может доказать это тем, что в жизни ничего не дописал до конца. Ты единственный образованный, потому что никогда не учился в колледже, и презираешь образование, презираешь легкость в общении, презираешь хорошие манеры, презираешь успех, презираешь любой успех, презираешь Бога, презираешь Христа, презираешь тысячедолларовые бумажки, презираешь Рождество, господи, презираешь счастье, презираешь само счастье, потому что это все не настоящее. А что тогда настоящее? А тебе ничего не настоящее, что не из твоего прошлого — настоящей жизни, болота неудач, социальных, сексуальных, финансовых, личных… духовная неудача. Настоящая жизнь. Несчастный ты засранец. Ты не знаешь, что такое настоящая жизнь, и рядом не стоял. У тебя есть только тысяча заумных идей о жизни. Но жизнь? Ты хоть раз сравнивал себя с чем-то, кроме своего жалкого прошлого? Хоть раз сталкивался с чем-то вне себя? Жизнь! Несчастный ты засранец. Бенни засмеялся. Сбил пустой стакан с дивана, и Эллери положил ему руку на плечо. Малорослый поэт уже подошел к другому концу дивана за человеком, который молчал, глядя на Бенни, и чуть ли не выжимал на лице усмешку. Теперь большинство людей в комнате поняли, что-то происходит, и полуобернулись, глядя вполглаза в ожидании знака, заслуживает ли оно всего. Бенни начал подниматься. — Пошли, выпьем, сказал ему Эллери, не убирая руки с его плеч. — Ладно, сказал Бенни. Потом вдруг снова развернулся.

— Иди-иди, пьянь, сказал малорослый поэт; но Бенни на него и не взглянул. Он стоял над человеком, который так же быстро восстановил усмешку.

— Чем ты зарабатываешь? — требовательно спросил Бенни.

— Пошли, Бенни. Оставь ты несчастного засранца в покое.

— Я просто спросил, чем он зарабатывает.

— Да хрен с ним. Пошли, сказал Эллери.

— Я просто хочу знать, как он зарабатывает, что тут такого?

— Критик он. Пишет про книжки или еще какую чертовщину. А теперь пошли. Но Бенни вырвался из хватки Эллери на его плече. — Когда ты в последний раз видел рассвет? резко спросил он. Потом продолжил, — Как бы сделал ты. Вот на чем все стоит, да. Как бы сделал ты. Не как надо сделать, а как бы это сделал ты. Когда критикуешь книгу, ты ведь так работаешь, правильно. Как бы сделал ты, потому что ты-то не сделал, потому что ты-то еще боишься признать, что сам ничего не можешь.

— Эллери, пожалуйста… останови его, сказала Эстер, тихий голос позади Эллери. Он обернулся и посмотрел на нее, и у