Распознавания - Уильям Гэддис

тебя вышла, мы говорили обо всем этом интеллигентно, и я думала, ты вне этого, все понимаешь, но нет, нет, и никогда не будешь, ты никогда из этого не выберешься, ты никогда… ты никогда не разрешишь себе быть счастливым. Эстер снова частила, а теперь замолчала, словно придавая веса мягкости своего голоса, будто память заваливала ее подробностями, и бороться ей на самом деле приходилось с ними. — В мире же есть и такие вещи, как радость, есть-есть, есть чудесные вещи, и есть добро и участие, а ты плечами пожимаешь. А я-то думала, что это шутки, что ты хорошо все понимаешь, когда ты так делаешь, но в конечном счете ты только это и можешь, так ведь. Так ведь.

Он стоял с другой стороны кровати и держал охапку одежды перед собой, встречая ее сердитый взгляд, и улыбнулся, готовый говорить. — И твоя улыбка, продолжила она, — у тебя даже улыбка не живая, потому что ты уже отрекся, ты устранился от жизни, и ты…

— Но прошлое, прервал он ее, — каждое мгновение прошлое перестраивается, сдвигается и ломается, и меняется, и каждую минуту мы понимаем, что я был прав… я ошибался, пока не…

Эстер разграбила осколки, что ей выбросила память, тащила их как угодно, хватала, как только они возникали, и цеплялась за каждый, пока не просунула между ними: — Границы добра и зла надо определить заново, перерисовать, вот чем сейчас обязан заниматься человек, да? Человек! Да?.. Она помолчала, подержавшись за них еще миг, даже подняв руку ко лбу, словно показывала это, рассматривала подробности и понизила тон голоса. — Да, ты не мог принять мир, в котором вопрос зла можно решить небольшой хитростью, добавила она, слово за словом, глухо, — и ты… Ах да, исповедью, снова установить порядок между собой и миром… Голос Эстер затих, а она уставилась на кровать между ними.

— Да, продолжай, продолжай, не сводя с нее взгляда, пылко сказал он, когда она замолчала.

Так вышло, что этот момент пришел из пьесы, которую она читала вскоре после отъезда Отто в Центральную Америку, пьесы Силоне «И он спрятал себя»: но все равно, поднимая глаза, Эстер увидела эти слова на губах перед ней, слегка приоткрытых в ожидании. Она начала заново, — Я бы хотела…

— Да, ты понимаешь, выпалил он, — ты понимаешь, вот почему это страсть как важно, ты понимаешь, правильно. Как это искупит…

— Искупит! Она снова приняла его, стоящего с протянутой рукой.

— И что это не просто искупление, а… вот почему это важно, потому что для нас единственный способ узнать, что мы реальны, это нравственное действие, ты же понимаешь, да, единственный способ узнать, что другие реальны…

Ее накрыла волна тошноты, и Эстер схватилась за угол прикроватного столика, чуть пошатнувшись, снова сглотнув. — Если бы у нас был ребенок… пробормотала она. — Да, если бы у нас…

— И ты понимаешь, лился на нее голос, — нравственное действие, это не просто разговоры и… слова, нравственность — не просто теория и идеи, и что единственный путь к реальности есть это нравственное чувство…

— Хватит! воскликнула она. — Хватит!.. Она взяла себя в руки и снова быстро достала платок от слюны, убежавшей из уголка губ дальше, чем можно было втянуть обратно. — Нравственное чувство! громко повторила она ему. — Ты думаешь, у женщины есть нравственное чувство? Думаешь, у женщины есть… хоть какая-то нравственность? что… что женщина может себе ее позволить?

— Эстер… Он двинулся к ней вокруг кровати.

— О нет! сказала она. — Нет! Ты знаешь, как много ей нужно защищать? и с каждой минутой все больше? А ты что-то выдумываешь, и впихиваешь ей, мужчины берут свое чувство вины — и называют нравственным чувством и угнетают им ее во имя… Она отпрянула, когда он приблизился. — Во имя Христа почему ты не ушел и… не остался там, откуда явился, и не стал священником там, откуда явился, вместо того… чтобы приходи ть сюда, где мне… она содрогнулась, когда он взял ее за руку, — нужно так много защищать.

— Эстер, сказал он ей, так близко.

— Но теперь ты… здесь, сказала она ему шепотом. Дурнота отлила, так же резко, как нашла, и теперь Эстер в его хватке говорила, ее зубы стучали, а слезы не лились, а равномерно распределялись сыростью на щеках. Два ее пальца нашли его запястье, попытались на нем сомкнуться. — Ты. сформулировала она, с силой дохнув ему в лицо. — Теперь ты здесь, чтобы… остаться и защищать…

Они стояли с тремя органами чувств, сомкнувшимися в отголоске четвертого, и она облизнула губу.

— Простите…

Дверь грохнула о стену.

— Они все еще только разговаривают…

Дверь грохнула обратно.

— Эстер… ты не понимаешь? Его ладонь раскрылась.

— Ты не… собираешься…

— Еще нет, потому что сегодня, когда я сделаю то, что должен…

— Еще нет! Она отступила от него, как отломилась. Стопка одежды упала на пол. Он поднял руку, а потом медленно убрал, наклонился поднять рубашки.

Эстер лишь миг смотрела на сморщенную черноту его согнутой шаткой фигуры. Потом развернула платок, который все это время комкала в руке, и высморкалась по пути к зеркалу, а он попятился к двери.

— Я лучше пойду, сказал он оттуда.

Она не ответила. Взяла помаду, стояла, кривя рот, рисуя щедрые губы. Потом о нее разбился порыв шума, и она быстро вскинула глаза, когда за ним открылась дверь, и он стоял на пути вливавшихся оттуда волн, спиной к ним, не прямой, но неподвижный, как скала против наводнения, надежная только до отлива.

— Потому что… то одно, что я должен сделать… страсть как важно, Эстер

— Важно? повторила она спокойно, но так и не повернулась от зеркала. — И ты думаешь, у тебя получится, нет, ничего не получится. Что бы это ни было, не получится. Говоря, она смотрела на свои губы, помолчала, чтобы дорисовать их, поджать, разделить так, что показались большие зубы, и промокнуть между ними платком.

И остановилась, сухая и молчащая, когда закрылась дверь, где против нее стоял он. — Что ты будешь делать? спросила она. — Я не о том… что ты задумал сейчас, этом твоем важном, что бы там ни было, мне все равно, но после — что ты будешь делать? Что ты будешь делать?

— Не знаю, но думаю… начал он торопливо, и, пока говорил, его голос звучал натянуто, но впервые — без сомнения, без усилия сдерживать возбуждение, — если мы продолжаем… если мы продолжаем, мы наконец вынуждены поступить правильно, но… и как я могу сказать — сейчас — где, или