А дом наш и всех живущих в нем сохрани… - Адрей А. Сорокин

– Круто! – опешил Флинт.

– И так каждый день! Мне сначала нравилось, а потом я подумала – зачем? А если что-то случится с этой дурацкой выворотностью, да и вообще? Стало скучно.

– А чем сейчас занимаешься?

– Не поверишь! Я модель! Тусовки, светские рауты, показы, фотосессии – вот это все.

– Интересно. Я вообще из другого мира.

– Я, в общем, тоже. Мне там тоже скучно, но пока деньги зарабатываю так.

Стол в мастерской освещала настольная лампа. В пепельнице – горка сожженного табака.

– Опять нервничал наш Репин, – вздохнула Даша.

– Кто? – удивился Флинт.

– Репин? Это отец. У него фамилия такая. Правда смешно, когда у художника такая фамилия? Кто-то из его приятелей еще в училище ему сказал: замени и не позорься. Ничего не добьешься, Репин уже был. Но отец принципиальный.

– И правильно, что не поменял, – у Флинта это получилось так убежденно, словно он давно переживает за Дашиного отца.

– Мне тоже так кажется. Но, с другой стороны, мы в таком мире живем, непонятно, что лучше. У нас один мальчик был – Жорик Пухов. Ну, ты, короче, представь, балетный танцор – Жорик Пухов! Ну это же ржач! Если такого на сцену выпустить, весь Большой старушки слезами зальют! Короче, он теперь Джордж Грейсфул. Танцует в лучших театрах Европы.

– Репин – это тебе не Пухов, – засмеялся Флинт.

– Слава Богу! Правда, «репкой» всю жизнь жить тоже не сахар.

– В смысле?

– Меня всю жизнь «репкой» звали.

– Смешно, но мило.

– А я не обижалась. Хочешь и ты меня так зови. Только не вздумай шутить про «выросла репка большая-пребольшая», я за это одной девочке в школе чуть кудри не выдернула.

– Понял, – согласился Флинт.

Глава 6

Вознесенское, 1918 год

«Ветер поднялся не к добру, последнее унесет», – думал Платон, стоя на краю села под старым дубом. Дальше начиналось поле, а после него – багровая полоса затухающего заката. Солнце садилось медленно, как будто прощалось не на одну ночь, а на долгий неопределенный срок. Платон любил наблюдать за светилом. Особенно в последнее время стал чаще приходить сюда, за овин. Смотрел на солнце, пытаясь разглядеть едва видимые пятна и очертания солнечной короны. Сначала щурился с непривычки, а потом научился присматриваться. Очень, оказывается, просто: глаза зажмуришь покрепче, а потом легонечко приоткрывай. Именно этот способ хорош для закатного солнца. В зенит пялиться не получится, да и не нужно это. В зенитном солнце хорошего мало. Жарит и ослепляет – какая ж это красота?

Закат был тихим, а после начал подниматься ветер. Дуло с севера, холодом резало щеки. В этот момент Платону подумалось, что ветер не закончится никогда. Будет распаляться сильнее, пока не прогонит прочь одинокого человека. Пока не разнесет остатки всей разрушенной жизни.

Платон думал, что, может, уже настала пора уезжать, на этом давно настаивали дети. Сам он слова «побег» не стеснялся. «Драпать, значит, будем?» – спрашивал он Петьку и смачно крякал, опрокидывая ядреный первач из почерневшей липовой кружки. Драпать он, конечно, никуда не хотел. Да и не понимал зачем. Жили на этой обожженной земле и дед его, и отец. Вон поле за овином, так оно за столько-то лет таким по́том Пантелеевским напиталось, что брось в него по весне семечко, а осенью за урожаем приходи. Можно и не делать ничего: само вырастет и в муку перемелется. И кому теперь все это оставлять?

Петр теперь приезжал реже, а когда начались волнения в селе, вообще перестал. Время от времени передавал письмо с кем-то из соседей. Чиркнет пару строк, а на душе Платону все легче становилось. Писем становилось тоже меньше. Да и какие там письма – пара листов шелковой бумаги, на ладони спрятать легко. Но опасно теперь перевозить и их. Не дай Бог, найдет кто записку отцу от белогвардейского офицера. Скандала не оберешься. Пару недель назад Семен на почтовой станции захватил мешок с письмами для сельчан. Мешок – сильно сказано. Платону письмо от сына, старой Прасковье от дочери весточка из города, Егоровым – сестра написала, да посылка с одежей для деток Хворостовых, дочь им передала, пожалуй, что и все. Платоново письмо сильно отличалось, уж больно красивый конверт. После этого Семена Городничего, деревенского почтальона, в совет вызвали. Дескать, кто тебя уполномочил почту из города забирать? Как этой новой власти объяснить, что Сенька почту для деревенских возил, когда еще пацаном зеленым рос. А никакой новой власти тогда еще и в помине не было.

У Платона Пантелеева было два сына. Погодки родились, еще в спокойные времена. Платон, вспоминая их детство, всегда удивлялся. Оба вроде в одной семье выросли, а характеры до того разные, что мужики шутили: мол, брат, чего-то ты не доглядел, Фроська твоя не иначе с цыганами путалась.

Василий был на год старше и всегда это чувствовал, по двору ходил важно, спину не гнул. Командовал сначала гусями да курами, а потом и всеми деревенскими мальчишками. Ефросинья, когда его грудью кормила, характер заметила. Если чего захочет, вынь да положь. Упрямец знатный. А Петька, наоборот, задумчивый, как филин. Слова из него не вытянешь. С детства такой. То ли смурной, то ли внимательный. Начнет его Платон учить рубанком доски править, и так перед ним и эдак расстарается. А тот молчит и смотрит. Хоть бы спросил что, уточнил – нет же, головой кивает и глаза таращит. Спросит его отец: «Ну ты хоть что-нибудь понял?» «Понял», – говорит и опять в молчанку.

– Платон! Пантелеев! – прервал его мысли голос Нефедова. За овином послышалось ржание. Леха Нефедов, сосед, после того как власть сменилась, стал в селе кем-то вроде казачьего старшины. Никто из местных мужиков новую власть не признавал. Слухи доходили, что кое-где комиссарить начали, но до Вознесенского пока большие изменения не докатились. Приехал комиссарский отряд, кто во что горазд одеты, одно ружье на всех, но командуют, как хозяева. Мужики собрались на «пятаке» да быстро их наладили восвояси. Комиссары покружились, Нефедова за старшего назначили да и дали деру.

– Леха, ты чего на ночь глядя орешь на все село?

– Дело есть, Платон. Поговорить надо да посрочней. – Леха даром что за красных, а человеком пока что оставался. – Я весть узнал, на следующей неделе наши придут сюда. Будут к себе в солдаты записывать, а кто не согласен, могут и в расход.

– Это для тебя они «наши», а со мной знаться пока