Хочу вспомнить все - Марина Викторовна Линник

– Ох уж эти обманутые мужья с их ревностью… А ревность, мой друг, способна нанести смертельный удар даже самой прочной и самой сильной любви.

– Не старайся ничего мне объяснить, – проворчал Арно. – Меня с будущей мадам Вилар познакомили родители, которые и настояли на нашей свадьбе, так как сосватали нас еще тогда, когда мы лежали в пеленках. Поэтому понять, что такое сильная влюбленность или любовь до гроба, мне не дано. У нас все было спокойно: поженились, родили детей, выучили их; птенцы выпорхнули из гнезда, и мы теперь тихонько доживаем свой век. Никаких эмоций!

– Счастливчик, – сокрушенно покачал головой префект. – Я-то не понаслышке знаю, что такое ревность. Моя жена – настоящая фурия. Но мне льстит, что она до сих пор ревнует меня, хотя мы прожили вместе уже более сорока лет. Из-за этого я ощущаю некий прилив сил, что ли; кровь бурлит, словно в молодости. Мне хочется совершать иногда безумные поступки.

– Я понимаю, к чему ты клонишь. Да, граф признался, что ревновал жену, но мадам никогда не давала поводов усомниться в ее верности.

– Сказать можно все что угодно. Жена мертва и не опровергнет его слов… А что в этом дневнике? – неожиданно сменил тему Гюстав.

– Я только начал читать, поэтому знаю пока очень мало. В дневнике графиня рассказывает о своей жизни. Она повествует о событиях, произошедших в России в 1917 году, во время первой и второй революций. Вероятно, прочитав весь дневник, я смогу понять больше и ответить на вопрос: кто же на самом деле убил мадам Тюренн?

– Так ты не уверен в причастности графа?

– Да, именно так, – подтвердил его слова комиссар. – Нутром чую, что в деле Тюренна не все так чисто. Поэтому прошу тебя, дай мне немного времени, попридержи журналистов. Дай до конца разобраться в запутанной истории…

– Не могу.

– Но, Гюстав, мы же друзья!

– Пойми, на меня давят…

– Всего пару дней. Я не прошу о большем!

– Нет!

– Гюстав! Я же всегда шел тебе навстречу!

– Ну не могу!

– Можешь, – вскричал комиссар. – Дай мне дочитать чертов дневник до конца! Возможно, я и того парня смогу найти по описаниям гостей и хозяина кафе.

– Ну хорошо, – не выдержав напора Вилара, сдался наконец префект. – Двадцать четыре часа.

– Гюстав, это крайне мало, я не успею.

– Господин комиссар, – глядя на него в упор, четко проговорил Кароль, – я даю вам ровно двадцать четыре часа на поиски улик, которые смогут либо доказать причастность графа Тюренна к убийству жены, либо опровергнуть ее. Так или иначе, завтра в это же время я официально объявлю всем о виновности этого человека, и тогда его ждет виселица или пожизненная каторга. Вы можете идти!

– Слушаюсь, господин префект, – с трудом поднимаясь, ответил Вилар.

Открыв дверь, он обернулся и посмотрел на друга:

– Мы повесим невиновного человека, Гюстав.

– Тогда докажи обратное, Арно…

Глава 11

– Что ж это они сотворили с тобой, ироды проклятые? Чтоб руки-то ихние поотсохли, – услышала я бормотание, постепенно приходя в сознание. – Ишь до чаво довели бедное дитятко, без вины обвиноватили. Еле жива… Ох-хо-хо.

Я слегка приоткрыла глаза и увидела старуху, склонившуюся надо мной.

– Тю, никак в себя пришла, – обрадовалась пожилая женщина. – Значит, обойдется все.

Из-за всклокоченных седых волос, торчащих из-под грязного дырявого платка, горбатого носа и одежды, напоминающей скорее лохмотья, чем платье, старуха очень походила на ведьму.

– Пришла в себя, дитятко, – захлопотала она. – Ну, слава Богу, поживешь еще. Чай изголодалась совсем. Дело ли… два дня не емши… Сейчас отварчиком напою… мигом на ноги подымешься.

– Г-где я? – слабым голосом проговорила я, оглядывая маленькое темное сырое помещение, тускло освещенное керосиновой лампой.

– В каталажке, дитятко, в каталажке, будь они неладны, ироды проклятые, – забормотала старуха, наливая вонючую жидкость из кувшина. – На, пей!

– Я не буду это пить, – запротестовала я, отталкивая протянутую кружку.

– Тадысь сдохнешь, – пожала плечами женщина, с деланым безразличием оглядывая меня с головы до ног. – Слишком уж щуплая. Как знать, чаво еще Господь пошлет? Какие испытания падут на твою голову?.. Пей, кому говорю! Выспаться тебе надобно… поэтому пей до дна.

Отвар был густой и горький. Уж не знаю, чего туда намешала старуха, но через несколько минут меня потянуло в сон. Не в силах бороться с навалившейся усталостью, я закрыла глаза. Уже сквозь дрему я услышала, как заскрипел засов и открылась дверь в темницу.

– Эй, мамаша! – окликнул женщину грубый мужской голос. – Ну что девица? Пришла в себя?

– В отключке, милок, в отключке, – отозвалась старуха. – Так тяпнули ее по голове твои ребятушки, что уж и не знаю, кадысь придет в себя.

– Да чтоб ее… – буркнул человек, разразившись грубой бранью. – Да не трогали мы ее… Так чуток, для порядка… Ладно, дай знать, старуха, когда очнется. Уж больно хочется мне побеседовать с ней. И гляди в оба денно и нощно. Сбежит – пожалеешь, что на свет родилась!

Хлопнув дверью, он ушел, оставив после себя лишь сильный запах табака и перегара.

– У-у, ирод, уже нажрался, – проворчала пожилая женщина. – Чтоб ты сгинул раньше времени, кровопийца!.. Знамо, как ты хочешь «побеседовать». Не пужайся, дитятко, помогу тебе, чем смогу, правда, силенок уж малость осталось. Ну, ничаво.

Так прошла неделя. С каждым днем я чувствовала себя все лучше и лучше. Если бы не мысли о смерти мужа, снедавшие меня, то мне вообще грех было бы жаловаться. Уход за мной был сносным, а «душегубы», как называла их моя тюремщица, приходили справляться обо мне только пару раз. Но, узнав, что я все еще «не очухалась», оставили в покое. Хотя, по чести сказать, я мало что помню о том времени. Старуха постоянно давала мне тот отвар, после которого я впадала в забытье. А в те редкие минуты, когда я приходила в сознание, она рассказывала мне о своей жизни до революции и о своей прабабке, научившей ее готовить снадобья, да делилась рецептами приготовления разных отваров. Так, в сравнительном спокойствии, прошла еще одна неделя. А следом произошло событие, положившее начало моим скитаниям…

Как-то поздно вечером, когда старуха уже готовилась дать мне очередную порцию зелья, послышался звук открываемого засова, и через мгновение в комнату вошел человек в кожанке и двое его товарищей, Петро и молодой матрос.

– А-а, кажись, дела-то идут на поправку, – усмехнулся тот, кого называли Сергеем Владимировичем. – Чё, старуха, умолчать вздумала? Иль эта контра тебе деньжат посулила? Долго еще были намерены дурить нас?

– Да изыди ты, окаянный! – зыркнула на него