Не для меня Дон разольётся… Во имя Отечества - Андрей Алексеевич Ворфоломеев

– Вот как? Интересно, – совсем по-иному взглянул на Степана Подвойский. – Так значит, были в Италии и во Франции? И язык знаете?

– Только итальянский. И то – немного, – смутился столь пристальному вниманию солдат.

– Это не страшно. Ценно еще и то, что вы и опыт военный имеете. А такие люди нам нужны! Не все же на бывших царских специалистов опираться! Надо и собственные кадры растить. Поэтому я и приглашаю вас перейти на службу к нам, в Питер.

– Да я, право, не знаю. Как-то все неожиданно…

– Тьфу, дурной! Чего теряешься? – толкнул Воинцева в бок Бакулин. – Что ты в своей украинской Буйловке забыл? А тут вон какие возможности!

– В самом деле, батенька, соглашайтесь, – подражая Ленину, мягко произнес Подвойский. – В стране, похоже, тяжелые времена наступают. А у нас твердая и гарантированная оплата, пайки, квартиры. Да и навыки ваши, смею надеяться, в будущем должны пригодиться. Поскольку с союзниками бывшими мы связи окончательно терять не намереваемся. Пока, по крайней мере. Авось и вас удастся в переговорах с итальянской миссией с какого-либо боку задействовать.

И Степан согласился.

13

Однако первое поручение Степана по линии Народного комиссариата по военным делам оказалось совершенно не связанным с союзниками.

– Так, товарищи, кто у нас тут с Румынского фронта? – чуть ли не на следующий день, обратился к собравшимся солдатам член Военной коллегии от партии левых эсеров Лазимир.

– Ну, предположим, я до ранения там служил, – отозвался Степан, видя, что остальные на данный вопрос никак не реагируют.

– Товарищ Воинцев, если мне память не изменяет, верно?

– Точно!

– Так вот, товарищ. Вам надлежит немедленно вернуться на фронт. Там сейчас очень напряженная обстановка сложилась. Командование искусно скрывает от простых солдат все распоряжения нового Главковерха товарища Крыленко о незамедлительном прекращении боевых действий и заключении перемирия. Хватает и иных трудностей. Я не говорю уже об империалистическом окружении со стороны румынских войск, так еще и украинские самостийники голову подняли. Условия, сами понимаете, аховые. Потому нам и нужен до зарезу человек, знакомый с местной спецификой.

– Для чего?

– Ну, могли бы и сами догадаться! Необходимо срочно ознакомить товарищей на фронте с очередными указаниями и инструкциями из Центра. А все средства связи находятся в руках штабных офицеров, преданных старому режиму и, значит, полностью ими контролируются. Вот нам и потребовался нарочный, способный лично отвезти все требуемые документы. Соответствующий мандат вам заготовят. Можете собираться.

– Так я же никого из ваших там не знаю! Ни большевиков, ни левых эсеров!

– Ничего страшного! К кому обратиться, вам подскажут…

Так Степан вновь оказался все в той же 4-й армии генерала Рагозы. Только дивизия теперь была иная – 48-я пехотная 24-го армейского корпуса. Верховодил там левый эсер прапорщик Кондурушкин. 19 ноября им была затеяна смена командования дивизии. Взамен арестованного генерала Новицкого начальником назначили некоего Кузнецова. Последнего и вовсе избрали на дивизионном съезде. Революционная демократия в действии! Однако этого неугомонному прапорщику показалось мало. Вечером Кондурушкин вознамерился свергнуть еще и командование корпуса!

Во всех этих пертурбациях поневоле пришлось принять участие и только-только прибывшему в расположение дивизии Степану. Вообще он устойчиво подозревал, что столь отчаянная смелость эсера-прапорщика была вызвана именно инструкциями, полученными из Питера в запечатанном конверте.

Арест очередного генерала больше походил на тщательно спланированную военную операцию. В 23.00 19 ноября 1917 года семьдесят человек из пулеметной команды 48-й пехотной дивизии выступили в поход на село Команешти, где находился штаб корпуса. Встреченные по пути часовые никакого сопротивления не оказали. Кто без лишних возражений снимался с поста и шел спать, а кто и присоединялся к отряду. К шести утра Кондурушкин и его люди взяли под свой контроль штабной гараж, радиостанцию и телеграфный аппарат. Был арестован командир корпуса генерал Николаев. Новым был назначен первый попавшийся солдат (!) из учебной команды 192-го пехотного Рымникского полка. Из прежнего корпусного комитета, преимущественно состоявшего из правых эсеров, лишь один меньшевик и один интернационалист согласились примкнуть к большевикам. Остальные предпочли самораспуститься.

В сопровождении только что избранных ревкома и нового «командира» Кондурушкин, наконец, заявился в штаб корпуса. Разумеется, там его серьезно никто воспринимать не собирался. Однако в распоряжении лихого прапорщика, помимо демагогических заявлений, имелись еще и пулеметы. А с таким аргументом вряд ли кто согласился бы поспорить. Пришлось и штабным офицерам временно признать себя побежденными. Но перед этим они успели вызвать к себе на подмогу казачий полк. Стягивал надежные части и прапорщик Кондурушкин. Утром 20 ноября, вслед за пулеметчиками, к штабу корпуса подошли еще две учебные команды. Одновременно в остальные дивизии были разосланы посыльные с требованием прислать представителей в новый комитет. Желательно, конечно, большевиков! Или, на худой конец, левых эсеров.

К полудню к селу подошли казаки, вызванные для усмирения мятежа. Однако никакого сражения не получилось. Распропагандированный большевиками полк, невзирая на все усилия собственных офицеров, сам перешел на сторону нового (и, по сути, самозваного) командования корпуса. Окончательно уверовав в свои силы, Кондурушкин решил не мешкать и брать власть уже в масштабах всей 4-й армии. Действительно, чего там мелочиться? Тем более что в 20.00 20 ноября в Команешти за подписью комиссара армии правого эсера Александровского пришла телеграмма следующего содержания: «Самозваному комкору сдать обратно должность генералу Николаеву, самозваный комитет распустить, зачинщиков выслать в Романь. Срок выполнения – 12 часов дня 21 ноября, в противном случае будет прекращена связь и подвоз хлеба и фуража».

В 01.00 21 ноября пять легковых и две грузовых автомашины с все теми же семьюдесятью пулеметчиками 48-й пехотной дивизии выехали из Команешти в Романь, где располагался штаб 4-й армии. Возглавлял экспедицию сам Кондурушкин. С собой он прихватил и нового «командарма» – никому не известного прапорщика Протопопова. Расстояние в восемьдесят верст проделали за шесть с половиной часов. При этом один из грузовиков отстал по дороге. Решили его не дожидаться и «брать власть» самим. Единственная загвоздка заключалась в том, что местонахождение ключевых точек управление армией, таких как типография, радиостанция, армейский ревком, никто толком не знал. Пришлось расспрашивать редких прохожих, пугая тех собственным видом.

Получив хотя бы приблизительное направление дальнейших поисков, Кондурушкин разделил свой отряд на несколько частей. Сам он после занятия оперативного отдела штаба направился на квартиру генерала Рагозы. Степан же от непосредственного участия в аресте прежнего командующего постарался уклониться. У него еще сохранялся некоторый пиетет по отношению к старому генералитету. Давала о себе знать более чем трехгодичная служба в армии. Да и командующим Рагоза был не самым плохим. Одни летние бои с немцами чего стоят. Тогда он, выходит, под началом генерала сражался, а теперь пойдет его арестовывать? Как-то нехорошо получается.

Впрочем, и у бравого Кондурушкина дело пошло не совсем