Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

– Щенячье тявканье, – пренебрег волхв.

– Щенок не прост. Только не пойму, что за хитрость он затеял. Послушай, что дальше пишет, – обратился князь к боярину и стал читать: – Хочу послать к моему отцу и просить за тебя, чтобы вы помирились и не был отец мстителем тебе. А брату моему суд Божий пришел, и я на тебя зла за него не держу. Человек – душа и плоть; душу спасаем, а плоть не в нашей воле. Не диво, что на войне погибают. И цари, и лучшие мужи в бою уязвимы, и жизнь отдают. Не думай, будто ничего уже нельзя исправить между тобой и отцом. Богу все возможно, если захочешь. А если и не захочешь сейчас, я все равно напишу отцу и буду мирить вас… Борзости-то у щенка прибавилось, с тех пор как он кусал меня за палец. Кажется, недавно еще слюни пускал, а теперь меня поучать взялся.

– Научи, княже, отрока уважать старших, – посоветовал волхв. – А хитрость его невелика. Засыплет тебе глаза шелухой слов, зальет в уши сладкой водицы и заманит в Мономаховы сети. Остерегись, княже.

– А если не хитрость это? – предположил Иванко Чудинович. – Вдруг и впрямь отрок смиряется?

– Если не хитрость, то глупость, – возразил Беловолод, стукнув деревяшкой об пол. – Мономах же не так глуп и неразумие сына применит себе на пользу.

– Смиряется, говоришь? – сощурился Олег. – Поверю в его смирение, когда он отдаст мне Новгород!

…Еще Рождество не пришло, а сугробов намело почти до пояса. Русские холода повергали Ярослава в ужас. Даже смотреть в окно на трескучее и скрипящее торжество ледяной смерти было страшно. Но воля брата гнала прочь из теплых хором, из натопленных сельских изб, заставляла взрыхлять собой снега, увязать в белых полях и злиться на ворон, кружащих вверху черными каркающими демонами. Воля брата была тверже самого толстого льда. И такой же холодной.

Олег Святославич готовился встречать заратившуюся новгородскую дружину. Воевать зимой он сперва не решался, зато узнал, что Мстиславу стужа не помеха. От Ростова через Шернский лес к речке Медведице, поперек которой легла незримая граница новгородской земли, отправился сторожевой отряд. Вел сторожу Ярослав, изнывающий от зимней тоски и ратной обузы, свалившейся на плечи. Вдоль Медведицы и Тверцы проложили глубокие тропы разъезды, и два разъезда отправились к Зубцову погосту на Волге. В ожидании вестей от них Ярослав уныло глядел в окно на весело барахтающихся в снегу сельских мальцов, на румяных баб, статно несущих на плечах коромысла. Страстно хотелось наперекор страху повторить подвиг отрочат – нырнуть с кровли головой в сугроб, вынырнуть и радостно хохотать. Но такие подвиги только смердам годятся, князю положено думать об иных.

Ярослав думал. И днем думал, у печи, и в глубоких сумерках, решившись выйти со двора. Небо вызвездило, и было не так темно. Брехали псы, заслышав его шаги. Он думал о том, что обещался взять в жены незнакомую деву – обещал перед лицом смерти, а значит, и перед Богом. А как выполнить обет, если та девица – все равно что иголка в стогу. К тому же язычница. На здешних язычников он насмотрелся в Ростове. Более дикого праздника, чем принесение жертв исполинскому идолу Велеса в Чудском конце, никогда не видал. А в городской церкви обозначено крестом в полу место, где погребен епископ, убитый ими четверть века назад. Страшные, не обжитые духом истины края…

Ярослав вздрогнул, когда впереди встала человеческая фигура.

– Не пугайся, князь, – мягко прозвучали в жестком морозном воздухе слова.

Даже песий брех затих.

– Кто ты, назовись! – потребовал Ярослав, взявшись за рукоять меча на поясе.

– Здешний епископ я. Леонтием зовут.

– Епископ? А тут что делаешь?

– Да получается, то же, что и ты. Сторожу эту землю.

– Хм, епископ, – покрутил головой князь. – Что же ты, епископ, не своим делом занят? Язычники идолам кланяются, Христа не знают, а ты по глухим снегам бродишь. Людей крестить кто будет?

– Да ты сам возьми и окрести свою землю.

– Я? – страшно удивился Ярослав, и даже тон переменил: – Не умею я, владыко… И земли своей нет.

– Вот что, князь. Забирай-ка ты своих воинов и ступай обратно.

Ярослав подивился властности, прозвучавшей в словах епископа.

– Без вестей о новгородцах не уйду.

– Будут тебе вести. Князь Мстислав уже близко. Скоро прискачут твои дружинники, что встретили на Волге новгородскую сторожу. Ваших даньщиков новгородцы похватали.

– Откуда знаешь? – всполошился Ярослав.

– Да выходит, я получше тебя здесь приглядываю. Побежишь ты, князь, к Ростову, а оттуда с братом до самого Мурома. Брат твой побежит и далее, но ты с ним больше не ходи, оставайся в Муроме. Понял меня?

– Да что уж непонятного, – пробормотал князь, ничегошеньки не поняв. – А откуда ты все это…

– Ступай с Богом, – благословил его перстами владыка. – Запомни, что эта земля отдана роду князя Мономаха.

– Владыко… – прошептал князь, вдруг ощутив благоуханье цветущего сада.

Леонтий отступил на шаг и скрылся в ночной тени. Возвращаясь на двор, где стоял постоем, Ярослав вдруг понял, что смущало его все время разговора. Странный епископ одет был не по-зимнему в одну лишь рясу и маленькую шапочку-скуфью. У самого князя, когда добрался до дома, зуб на зуб не попадал от мороза.

Слова старца стали сбываться на другой же день. Вернулись сторожевые разъезды с полными горстями вестей. Ярослав сел на коня и поспешил к Ростову.

Олег стоял с полками на поле перед городом. Рассказу о старце он зло посмеялся.

– Новгородцы сведали, где ты стоишь, и подослали обманного попа. А ты уши развесил. Нет в Ростове никакого епископа Леонтия, здесь над попами начальствует переяславский Ефрем.

– Зачем подослали, если он правду сказал? – горячился Ярослав. – Князь Мстислав идет с большим войском к Волге и твоих даньщиков повязал, повоз отнял.

– Устрашить хотели, – процедил Олег. – Что же, так и сказал: побежите до самого Мурома и далее?

– Сказал.

– Морок это, княже, – влез в разговор