Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

ответил Янь Вышатич. – Давно прошу Бога прибрать мою душу, чтобы там снова соединиться с моей Марьей. Но, видно, еще не до самого дна я испил свою чашу. И жить вроде более не для чего и не для кого, а Господь дает жить. Внуков и правнуков мне не нянчить. А ведь человек отдает свою жизнь потомству. Мне отдавать некому, вот и зажился. Вместо внуков, считай, живу… Но можно и по-другому рассудить. Всю жизнь, с младых ногтей, для Руси жил, ей одной служил, хотя и разным князьям. Вот и отдарила она меня. А не то, чаю, еще на что-нибудь сгожусь ей… У тебя-то с потомством как?

– К весне кто-нибудь народится.

– Если девка, окрести Марьей, – попросил старый воин.

– А если сын, назову Янем, – решил Добрыня. – Крестным будешь ему, отец?

– Если доверишь.

Боярин был тронут – от чувств заволокло влагой очи. Чтобы скрыть это, Янь Вышатич крикнул назад:

– Эй, Горазд, взбодри своих отроков, чтоб не плелись как на похоронах. А то и в Суздале не застанем Олега Святославича! Уж больно прыток князь.

До Ростова отряд боярина так и не дошел. Повстречали в пути новгородского отрока, поспешавшего с вестью в Смоленск, и повернули коней в иную сторону.

– Не тревожься, боярин, – весело отозвался сотник Горазд, – дальше Руси не убежит.

– Я не об Олеге тревожусь. За книжником, который с ним, по всей Руси гоняюсь, никак не поспею.

– И об этом не беспокойся, Янь Вышатич. Нестора спасать мне не впервой! Из тьмутараканской передряги его выдернули и здесь потянем.

Добрыня вдруг придержал коня, стал ловить ноздрями воздух. В такие мгновенья он больше всего становился похож на потревоженного зверя, ищущего, с какой стороны приближается опасность. Старый боярин уже привык к его повадкам и доверял чутью храбра.

– Что, Добрыня?

– Гарью веет.

– Торопиться надо, – решил Янь Вышатич.

Пустили коней вскачь. До Суздаля оставалось верст тридцать, их одолели к полудню. Дорога вывела к посаду, чернеющему остовами домов, над которыми еще курился едкий дым и разносился вой погорелых женок. Меж руин бродили люди в надежде спасти хоть какой скарб. Поле за сгоревшей посадской стеной превратилось в обширный скотный двор. Спасенная хозяевами дворовая живность на все лады ржала, мычала, мекала, блеяла и лаяла.

– Тут и чутья не нужно, – заломив шапку набок, дивился Горазд, – не найдем мы здесь князь-Олега.

Мимо посада вышли к реке, делающей крутую петлю. В узком пространстве петли еще вчера красовался суздальский детинец, а нынче над обгорелым трупом города погребально каркали вороны.

– В самое яблочко твои слова, отец, – хмуро проговорил Добрыня. – Приплелись на похороны.

– Служил отцу Олегову, князю Святославу, – горько произнес боярин, – не чаял, не гадал, что сын будет жечь русские грады.

Берегом обогнули обвалившиеся черноугольные стены, вышли к остаткам ворот. За рекой, будто нечаянная радость, озарялась солнечными лучами церковь уцелевшего монастыря, Дмитровского подворья киевской Печерской обители. На берегу перед монастырем одиноко стоял чернец в накинутом на голову клобуке – то ли молился, то ли горевал, глядя на пепелище.

– Эй! – закричал ему Горазд. – Скажи, чернец, нет ли в том монастыре книжника Нестора?

– Для чего он вам? – слабо донеслось в ответ.

– Раз спрашиваем, значит, нужен.

– Кому я нужен?

Янь Вышатич утер слезящиеся от мороза глаза и поскакал по льду к иноку. Добрыня наблюдал бесстрастно, а сотник Горазд в изумленном восторге хлопнул себя по ляжкам:

– Ну, книжная душа! Мы его опять спасать едем, а он снова на бережку нас встречает.

Старый боярин слез с коня и от души расцеловал чернеца.

– Как ты, Нестор? – тряс его за плечи Янь Вышатич. – Когда поганые выжгли Феодосьев монастырь, я ведь думал, что больше не увижу тебя.

– Со мной ничего худого не случилось, – отвечал книжник. Он пытался радоваться нежданной встрече, но голос оставался деревянным: – А Русь горит. Церкви горят, монастыри, книжни, грады…

– Да что с тобой? – снова встряхнул его боярин.

– Так и должно быть. А со мной ничего. Бог ко мне излишне милостив… Тоскливо только на душе.

– Зачем ты понадобился Олегу?

– Олегу? – переспросил монах. – Князь заплатил за меня цену раба. Некогда я сам продал себя в рабство твоему ключнику, боярин. Ныне Господь отдал меня в чужие руки, чтобы я вспомнил о смирении.

– Олег выкупил тебя для холопства? – в гневе произнес Янь Вышатич.

– Моя гордыня смердела до самых небес, а я не замечал того…

– Ты больше не раб! – сердито сказал боярин. – И чтоб доказать это, поедешь со мной к Олегу. Я объясню ему, что покупать первого книжника на Руси как последнего холопа постыдно для князя. Даже отец его не додумался бы до такого, хотя и выкрал однажды блаженного Антония из его пещеры.

– И где теперь этот Олег? – спросил, подъехав, Добрыня.

– Ушел в Муром, – ответил Нестор.

– И нам туда же, отец?

– Туда же, – кивнул Янь Вышатич. – Нестора я нашел, осталось княжье дело.

– Не ходок я теперь по княжьим делам, боярин, – продолжал печалиться книжник. – Оставь меня в обители, прошу. Нынче мои дела – молитва да скорбь о своих грехах. Ни о чем ином не помышляю.

– И о книгах не помышляешь? – не поверил старый воин.

– И о книгах, – вздохнул монах. – Все труды мои погибли в огне вместе с книжней. Отболела у меня в груди эта боль, и ныне к книгам не прикасаюсь.

– Как это сгорели?! Да ты что говоришь, Нестор! – всей душой возмутился Янь Вышатич. – Цела и книжня печерская, и твои пергамены! Тебя дожидаются!!

– Целы! – на мгновенье вспыхнул радостью книжник. Но сразу вновь поник. – Как же целы, когда я сам видел огонь, который пожирал все…

– Да не сгорела книжня, – яростно закричал на него боярин. – Крест тебе в том поцелую! Дождь загасил пламя,