Четверокнижие - Янь Лянькэ

вытянувшись длинным клином, словно стая диких гусей, что одиноко плывет по безбрежному поднебесью. Белый гнилостный запах осоки, едкий запах соли и щелочи, древесный запах тополей, вязов и терновых кустов, запах утренней земли, согретой теплым светом, и морозный запах зимнего воздуха рождали ни на что не похожий желтый, белый, щелочной, сернистый дух дикой пустоши, клубившийся в воздухе невидимо, но густо.

Впереди катилась телега с красным знаменем, и знамя гордо реяло, звонко плескалось на ветру, так что казалось, будто где-то рядом шумит река. Люди растянулись в длинные извилистые шеренги, назад то и дело летели крики «Догоняй!», «Живее!», «Отставшим штраф — красный цветок». Последними шли Ученый и Богослов. Ученый опирался на палку и волочил по земле больную ногу, будто мешок с песком, а Богослова отрядили помогать, присматривать, чтобы Ученый не отставал от строя и обязательно шел дальше.

— Ты человек образованный, даже «Капитал» редактировал, — говорил Богослов. — Знаешь, сколько тягот обрушилось на народ Израиля, когда Моисей повел их из Египта?

Ученый ничего не говорил, молча ковылял дальше.

— Бог весть сколько народу умерло по дороге от голода и усталости, люди шли дни и ночи напролет, год за годом шли и никак не могли выйти из Египта, не могли добраться до Земли обетованной. А нам… — Богослов перекинул дорожный мешок с левого плеча на правое, взял у Ученого зеленую брезентовую сумку, — идти всего восемьдесят ли; если поторопимся, засветло будем у берега Хуанхэ.

И никто не отставал от строя. К полудню среди песков завиднелось небольшое озеро. Вода была затянута льдом, разросшийся летом камыш торчал изо льда сухими неряшливыми пучками, словно растрепанные волосы, никогда не знавшие расчески. И люди расселись на берегу отдохнуть, наломали шутя, согрели воды, съели паек и двинулись дальше на север. Кто больше не мог идти, садился в телегу с продуктами, но взамен отдавал заключенному, толкавшему телегу, один или два красных цветка.

Весь день люди шли почти без отдыха и к середине пути набили себе мозоли. Стали выбрасывать из дорожных мешков ненужные вещи. Докторша достала стетоскоп и тонометр, которые до сей поры прятала в сумке, и повесила на придорожный терновник, — если кто надумает умирать, стетоскоп все равно не поможет.

К наступлению сумерек оставшаяся позади дорога была усеяна башмаками, носками, старыми шапками, черенками от лопат, рукоятями от молотков, среди прочего лежали и новые женские брюки. Отряды больше не могли идти, но я не слышал, чтобы отставшие стонали и жаловались. Профессор рядом со мной в отчаянии опустился на землю у дороги, когда по передним рядам пролетела весть:

— Вон она! Дамба! Серая полоса над землей, где солнце садится!

Весть передавали назад, и в конце она звучала так:

— Первых наградят пятью малыми цветками, последних оштрафуют на пять цветков. А кто придет самым последним, будет разводить костер и варить на всех ужин.

И люди вдруг снова зашагали быстрее, а молодые постепенно перешли с шага на бег и понеслись к дамбе Хуанхэ, озаренной закатным светом, словно бегуны на финишной прямой. В уши вонзалась трескотня веток и сухой травы. Размахивая красными знаменами, люди бежали вперед, выкрикивали лозунги, распевали песни, и знамена сгустками пламени реяли над головами. В конце даже Богослов опустил сумку Ученого на песок, обронил на бегу: «Не обессудь!» — и посеменил догонять остальных. Мужчины и женщины, юноши и старики, преподаватели и профессора мчались вперед, точно табун лошадей, к неминуемой победе, смех и гиканье волна за волной катились по пескам, сминая под собой тысячелетнее безмолвие берега Хуанхэ. И берег Хуанхэ пришел в кипение. Кто-то из молодых преподавателей первым добежал до берега, остановился у плавильной печи, которую сложили Мальчик с Лаборантом, и стал размахивать знаменем над головой, и крик его был таким краснопламенным, что даже заходящее солнце казалось бледным и безжизненным, будто дым, что стелется над далекой сигнальной башней. А Ученый, ковылявший последним, поднял с песка свою брезентовую сумку, посмотрел на людей, которые со всех ног неслись вперед с лозунгами, гиканьем и красными знаменами, оцепенело пожевал губами, и лицо его затянуло оторопью, как солончаки затягивает зимним туманом.

Я нарочно отстал и, подхватив сумку Ученого, сказал:

— Почти пришли, можно не торопиться. Ученый посмотрел на меня, улыбнулся и растроганно пробормотал: «Спасибо!» Я не услышал в его голосе презрения или насмешки. Ведь они с Пианисткой пока не знают, что попались начальству из-за моей «Истории преступных деяний».

5. «Мальчик небесный», с. 200–205 (приводится в сокращении)

И стало так.

Сначала Бог сотворил небо и землю. Отделил день от ночи. И сказал Мальчик: «Вы будете жить здесь, а женщины — там». Отделил мужчин от женщин. У низинного озерца нарезали сухой травы и тростника, нарубили веток и сучьев, построили хижины из того, что было, и стали бараки. Натянули палатку, которую принесли из лагеря, и у Мальчика стало жилье. Сложили каменный очаг, развели огонь, и стала кухня. Провели магнитами по песку, и стал железный песок. Согласно правилам, копать котлован под плавильную печь следовало впятером, и люди разбились на пятерки. Плавильную печь следовало складывать вдесятером, и люди разбились на десятки.

Люди ходили по земле, и твердь земная несла поступь, люди искали черный песок. Искали отмели, на которых река оставила змеящиеся черные полосы. Подносили к песку магниты, и черные песчинки вприпрыжку бежали на зов. Ссыпали черный песок в рубахи, завязывали узлом и несли к печам. И вот, через несколько дней из печи выкатилась чугунная лепешка.

И сказал Бог, вот знамение завета, который Я поставляю между Мною и между вами и между всякою душою живою, которая с вами. Я полагаю радугу Мою в облаке, чтоб она была знамением завета между Мною и между твердью земной. И свет был подобен радуге. И огонь был подобен свету.

Огонь в печах пылал без малейшей устали, и если одна печь затухала, сразу загоралась другая, они пылали днями и ночами напролет, согревая пустынный, холодный мир и земную твердь. Освещали сумрак и стылость ночи. Чугунные лепешки, синие и черные, плоские и округлые, громоздились у палатки Мальчика высокой горой. Днем запах чугуна был бледно-красным. С приходом ночи становился лунно-синим и звездно-белым, стелился вдоль Хуанхэ, окружал палатку Мальчика, словно озерный туман, на котором качается лодка.

Палатка Мальчика стояла в низине поодаль от печей.

В низине росли деревья. Палатку натянули, привязали к деревьям и валунам. Прижали края камнями и бревнами. Землю в палатке застелили толстым слоем травы. И у Мальчика стало жилище,