Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

те, что прежде чуди. Золото у них было. Серебро. Варяги в Бьярмаланде только часть его пограбили... А если оно до сих пор там лежит?.. — спросил Хабаров сам себя и сел на ложе.

Гривна выползла из рук Алены.

— Где лежит?

Он схватил золотой кругляш и показал на процарапанный кем-то когда-то рисунок: две тонкие линии, сойдясь углом, слились в одну, толстую, изгибистую, которая снова делилась на две, шедших рядом. Возле — лопские значки и русские буквы.

— Я знаю, где это, — возбужденно заговорил атаман. — Там сливаются две реки, Кола и Тулома, впадают в длинную морскую губу. До устья той губы, до Мурманского моря, мы не дошли. А при начале ее, между реками, каменный вавилон. На гривне обозначено место... СКЛЗЛТББН, — прочел он буквы. — ЗЛТ. Слышишь? Это должно значить золото. Коль по-лопски — тоже золото. Поморы зовут ту реку Кола, а лопари — Коль. Смекаешь, Алена Акинфиевна?

Она сцепила руки на поджатых коленях и смотрела в сторону

— Ты что? — осекся Хабаров.

— Золото не заменит счастья, Митенька. А мне страшно. Вот уж боле месяца мы с тобой. Ты накупил мне в Кеми рубах, сарафанов, летников. Нашел мне холопку...

Митрий рассмеялся.

— В этой девке-корелке одно хорошо — толстозада. Ты недовольна ею?

На ее гладком лбу образовались две мелкие складки меж бровей.

— Как мне быть довольной, ежели за этот толстый зад хватают все твои лиходеи. Она и рада стараться, только позови... Устала твоя Алена, Митенька. Карбасы, пороги, падуны, гнус. Камни, всюду камни, болота, лес без конца-края. Потом все те рожи, вопли, кровь, блудливы взоры... Твой Скряба наособицу гадок и похабен. Будто так и ловит миг, чтобы в меня вцепиться.

— Скрябу я научу себя вести, — потемнел лицом Хабаров.

Она не слышала его.

— Зачем жгли деревню? — шелестел ее голос. — Где теперь жить этим каянцам, чем кормить детей?

— А в это уж ты не вмешивайся, Алена Акинфиевна, — жестко сказал он. — Не бабье дело.

— А где ж мне тут, Митя, своим бабьим делом заняться? Разве лишь на ложе с тобой?..

— Тебе мало? — Он легко опрокинул ее на спину и навис сверху, ловя ускользающие от него губы. — Ну хватит дуться и жаловаться. Ты княжна моя варяжка. Я привезу тебе из похода богатство: золото, меха и рабов...

7

— Чисто, атаман!

Деревня была в полтора десятка изб, больше той, чьи черные остовы скрылись во вчерашнем речном тумане. Фока Пупок, ходивший с Гридей и Кудиновым проверять лесок за околицей, скалился в ожидании поживы.

— Чисто и пусто... — Будто разочаровавшись в гостеприимстве каянцев, Хабаров обводил взором деревенские постройки. — Опять пусто... Ну, коли так, охотники, обживайте место. До завтрашнего утра все тут ваше.

Ватага ринулась на промысел. Уходя в леса, каянцы многое забирали с собой, но второпях унести и увезти все не могли. Оставляли утварь, зимнюю одежу и сапоги, железо, хозяйственный снаряд, запасы рыбы, шкуры лесного зверя, полотно, крашенину. Все это с разбором и без разбору переходило на карбасы. Прихватывали даже безделки — медные обереги и коровьи ботала, колокольцы для девичьих забав, ленты, пряжки, бабьи игольницы с нитками, скрыни со стеклянными пуговицами и бисером. Кому везло, находили забытые в спешке украшения финских женок, туески с жемчугом, меховую рухлядишку. Перерывали все вверх дном, от подполов до кровель.

Сам Хабаров с десятком ватажников отправился к стоявшей отдельно, на травяном взгорке молельне. Кровля у нее была двускатной, над охлупнем растопырил концы деревянный латынский крест. Даже ограды не было от лесного зверья. Людей там могло вместиться не больше трех десятков.

Не дойдя до убогой храмины, атаман замедлил шаг. Настороженно повел головой по сторонам. Как будто успокоился.

— Гридя! — позвал с ленцой. — Иди первым. Что найдешь — все твое.

Воронец уставился на него недоверчиво. Атаман отдает ему на разграбление молельню? Когда такое было?! Никогда и никому не позволял, только сам...

Гридя, приосанясь и гордо глянув на ватажников, пошел к крыльцу. Охотники из его десятка потянулись следом. Воронец дернул дверь за ручное кольцо.

Внутри хоромины раздался сухой щелчок. В Гридю вонзилась короткая толстая стрела, мощно бросив его с крыльца спиной навзничь. На миг опешив, ватажники рванули из ножен сабли и топоры из-за поясов. Со страшным криком вломились в темноту церкви. Крохотные окна почти не пускали свет. Какое-то время из хоромины неслись звуки битвы — треск, звон, грохот, взрыки.

Гридя тем временем умирал. Стрела вошла рядом с сердцем. Возле опустился на кортки Угрюм, бормотал поморскую смертную молитву. Хабаров, не сходя с места, пустыми глазами смотрел на разверстое нутро молельни.

На крыльцо вывалился взмокший и ошалевший ватажник с длинным вервием в одной руке и саблей в другой.

— Никого. Самострел был взведен. Это вот, — он бросил веревку, — от пускового крюка до двери.

Атаман качнулся, стронулся с места. Сел возле Гриди, с другой стороны от Угрюма. Десятник редко и с хрипом дышал. Увидев Хабарова, хотел приподняться, что-то сказать. Изо рта потекла густая струя крови.

— Прости, Гридя.

Ватажный голова закрыл ладонью глаза мертвецу. Отвернулся. Не успев встать, наткнулся на взгляд Скрябы, злой от внезапной ненависти.

— Вместо него мог лежать ты, атаман, — не сказал, а каркнул Гордей. Лицо его с усилием приняло обычное скрытно-пройдошливое выражение. — Чутье у тебя звериное.

— Что бы ты делал, Скряба, если бы я умер? — равнодушно спросил Хабаров.

— Похоронил бы, — пожал тот плечами и, обойдя труп, пошел в церковь, где ватажники успели запалить свечи.

...Гридю закопали недалеко от реки, положили камень. Обозначать крестом не стали, чтобы могилу не разворошили в отместку каянцы. Молельня расцвела на пригорке красно-рыжим цветком пламени.

Атаман сидел на коренастом еловом столе, вытащенном из избы, закинув на него согнутую ногу в алом сапоге. Из медного пузатого кувшина Кореляк плескал в кружку, когда та пустела. Ватажный голова мрачно вливал в себя ягодно-можжевеловую брагу. Иногда спрашивал у ватажников, что волокут. Ему было скучно и мерзко.

Вдруг по улице прошло оживление. От какого-то двора шумно перла толпа ватажников, голов с дюжину. Между ними тихо шли две каянки. Молодая девка смотрела себе под ноги, другая, толстая старая баба, грозно зыркала на зубоскалов. В руках девка держала плоское широкое блюдо с высокой чаркой-достаканом. Направлялись они к