Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

Кудинова будто плетью по лицу ожгли:

— Как смеешь! Ты! Бесчестить и похабить меня, княжого дворянина?! Ты ровня мне по чести. А если разобрать, то могу и выше тебя родом и службой оказаться!

— Ну не хочешь, Астафий, и ладно. — Ватажный голова словно забавлялся. — Тогда уж нечего делать, надо убить этих двух. Давай, Кудинов. Порежь эту скотину.

Скряба вызвался одолжить служильцу свой нож.

— А я скорей тебя, Хабаров, прирежу им, — вертя клинок в ладони, сказал тот. И Скрябе: — Или тебя, беглый пес.

Еще издали донеслись крики посланных на поиски. Холопа не нашли.

— Как сквозь землю провалился, Астафий, — разводили руками корельские служильцы.

— Что ты теперь споешь нам, голь служилая? — ухмылялся Скряба. — За измену отвечать надо.

Нож у Кудинова отобрали.

— Да зачем мне измену творить? — Он растерянно озирался на ватажников. — Против кого? Какая мне корысть в том?

— Ну тебе видней какая, — не унимался Скряба. — Может, от кого приказ получил. Аль просьбишку, с оплатой. Из Колмогор, к примеру. — Гордей быстро оглянулся на Хабарова. — Але сам решил атаманить над нами... А либо на чужое ложе заглядываешься.

От последнего смелого предположения ватажники начали сумрачно переглядываться и перетаптываться.

— Ты бы поспрашивал девку Евдоху-то, атаман, — бесстыже гнул свое Скряба. — Она б тебе, верно, много поведала про его хожденья вокруг да около Алены Акинфиевны...

— Брешешь, пес смердящий!

— Сам курощуп шелудивый! На сук тебя взденем, как сиволапого мужика за измену. С каянскими смердами повязался, дворянин ледащий. Федька Алябыш и Гридя из-за тебя животов лишились, у Ерохи Турика нога загниет. Говори, с каким наказом вчера холопа своего на лодке к каянцам отправил? Три раза промашка случалась по атаману, чего теперь придумал?..

— Складно баешь, Гордей!

Глубокий грудной девичий голос, внезапный и полный гнева, поразил всех. Алена Акинфиевна, чьего появления никто не заметил, прошагала между ватажниками внутрь веча.

— Не ты ли сам все то придумал?!

— Елена, уйди! — рявкнул Хабаров.

— Не уйду! Коли мое имя в свое беззаконие вмешиваете... Опомнись, Митрий Данилович, да топор-то убери от греха!

И впрямь у Хабарова в руке появился топорик-чекан. Взял в крикливой сумятице у кого-то из ватажников.

Алена стояла в двух шагах от Астафия Кудинова и бесстрашно молила атамана взором о пощаде.

Он не выдержал, отвернулся. Встал к ним обоим спиной.

— Ну, так только за полюбовников заступаются...

Хмылкий голос Скрябы был негромок, но Хабаров его услышал. С ревом подраненного медведя он развернулся, занося топор для броска. В последний миг, внезапно поняв, что Кудинова закрыла собой Алена, он попытался удержать топорище. Но оно уже вылетело из руки. Атаман взревел сильнее — а потом у него перехватило дыхание. Он задохнулся, оборвав страшный вопль, и в два прыжка, как рысь, достиг ее.

Упал коленями в землю, простер над ней руки, боясь прикоснуться — или не понимая, как и что делать. Она даже лишила его прощального взора, упрямо глядя не на него, а в небо. Узкий клинок топора рассек девичий лоб, ушел глубоко внутрь.

Вдруг схватившись обеими руками за древко, Хабаров с новым ревом выдернул лезвие, рывком подбросил себя на ноги и махнул топором перед собой. Не успевший осознать все случившееся Астафий Кудинов судорожно вздел ладони, чтобы зажать рассеченное горло.

Вокруг стало что-то происходить. Был звон металла, глухие удары, о человечью плоть и о землю, крики и хрипы, ядреная брань и злоба.

— Бей их! Режь, ребяты, не жалей!

Хабаров как будто узнал голос Скрябы, но ему было все равно, чем заняты его ватажники. Он видел только ее — и струящуюся из раны кровь. Снова рухнул рядом на колени. Кровь заливала лицо, а он хотел видеть его, бесконечно смотреть и запоминать каждую черту. Ладонями стал размазывать, убирая густое красное с бровей, носа, щек. Хуже всего было, что кровь затекала на глаза. Стирая ее, он закрыл ей веки и уже не смог открыть их наново, как ни старался.

Ватажники по приказу Скрябы избивали корельских служильцев, оставшихся без своего десятника. Наседали скопом, вдвоем и втроем на одного. Орудовали клевцами, кистенями, саблями. Добивали упавших. Заодно прирезали обоих каянцев.

Бойню остановил Угрюм. Выдернув толстую длинную жердину из забора, с диким воплем разогнал окаянников. Бил по спинам, головам, ногам и зубам, не разбирая, кто где. Дал уйти живыми четверым кудиновским служильцам, рванувшим к лесу.

— Ничо, — сплевывая кровь, щерился Скряба, — далеко пустые не уйдут. Каянцы отловят и съедят. А то медведи сожрут.

— Атаман, — тяжело дыша и дико вращая глазами, звал Угрюм, стоя над ватажным головой. — Атаман...

Потом он стал считать мертвых.

Их было семнадцать вместе с каянскими мужиками. Кудиновские все-таки прихватили с собой на тот свет двух ватажников.

9

Копали яму, одну на всех. Там же, где лежал Гридя Воронец. Скряба, ходивший туда-сюда вокруг, отчего-то принялся уговаривать Угрюма:

— Ну а как, сам-то посуди. Они ж первые за сабли похватались, когда Кудинова того... Не все, ну так чего ж. Нельзя их было оставлять. Они б злобу затаили да все равно бы потом предали. Кто ведает, с кем из них Асташка своими помыслами изменными делился... В походе иначе нельзя. Одномыслие должно быть! Как в Писании вот сказано: ежели царство разделится в самом себе, так и не устоит. А ты говоришь...

Угрюм ничего не говорил.

Уложили в яму четырнадцать тел, закопали. Неподалеку вырыли еще могилу, одиночную. Пойти убеждать атамана, чтоб отдал земле тело Алены Акинфиевны, никто не решался. Даже Скряба, взявшийся начальствовать в ватаге, пока Хабаров был не в себе.

За весь день он не сошел с места, где все случилось. Только раз встал на ноги, обозрел вповалку лежавшие трупы. Угрюм видел в тот миг его взгляд. Он был пуст и безумен.

Ни к еде, ни к питью, принесенным Кореляком, атаман не притронулся. Сидел на земле, вытянув ноги и положив на них голову Алены. Сабля мешала, он снял ее с пояса и отбросил. Размазанная кровь на мертвом лице высохла, покрыв будто слоем краски, обезобразив. Руки Хабарова тоже были в крови, ею же измараны кафтан и порты.

— Атаман. — Угрюм встал перед ним. — Похоронить надо. Яма готова.

Повторил это четыре раза.

— Я говорил ей, чтоб выходила за