Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

высилось на двадцатисаженной скале, далеко выступившей в море. У подошвы ее был залив, удобный для причала судов. Митрофан стал забираться на скалу по единственному пути, ведущему вверх, сглаженному за многие годы ногами чернецов.

То, что он увидел наверху, внезапно напомнило о прошлой жизни. Оказалось, что она не осталась где-то далеко, напротив, опередила его и утвердилась на этом месте первой.

Крепость была разорена и совсем недавно. Толстые стены, сооруженные из валунов, были полуразрушены. Часть камней осыпалась в море. В центре городища когда-то стоял крошечный деревянный храм. Его сруб изготовили в Поморье и привезли сюда на лодьях. Монахи хозяйничали тут не один год и обживались надолго. Церковь была Никольская, как десятки других храмин и часовен по Мурманскому и беломорским берегам. Начинал их ставить еще сто лет или сто пятьдесят назад монах Евфимий из Николо-Корельского монастыря у двинского устья.

Колмогорский тиун Палицын говорил как-то, что монахи в диких краях утверждают московскую власть, делают государево дело, крепят порубежье. Митрофан поднял горелый обломок церковного сруба. На месте храмины была черная развалина в белых пятнах птичьего помета. Что могут монахи против воинской силы врага? Наверняка городище разграбили и разрушили норвежане из Вардегуса. Монахов убили или согнали с места. Скорее убили.

С другой стороны скалы над морем был недлинный и почти не опасный отлогий спуск в пещеру, где жили с десяток чернецов. Сверху площадка перед входом в пещеру была закрыта каменным выступом и едва видна.

Одолевая этот короткий путь, монахи опоясывались веревкой. Митрофан веревки не нашел и спустился так, медленно переставляя ноги, держась за скалу. Войдя в пещеру, он обнаружил мертвого чернеца, лежавшего со скрещенными на груди руками. Умер своей смертью. От голода или старости. Плоть ссохлась и не тлела в морском соленом воздухе.

Возле мертвеца Митрофан нашел доску с вырезанными ножом письменами. Он вышел на свет и под гул бьющегося внизу моря прочел: «Лето 7022. Пришли на бусах норвеги. Ожесточил Господь их сердца на рабов Божьих. Братию 8 человек зарезали. Церковь пожгли. Стены каменные обвалили, поднявши с буса градобойное орудие. Пещеру пограбили, святые иконы разбили и пожгли. Аз, мних Косма, недостойный венца мученика, пришел с рыбного послушания. Похоронил братию у реки, где был крест. Господь призрел, послал болезнь. Кто придет в место сие, возьми образ Пресвятыя Богородицы и молись. А плоть мою брось в море рыбам. Спаси Христос».

Митрофан перевернул доску. На него смотрела крупными, блестевшими, будто от слез, глазами Божья Матерь.

...Тело монаха он вынес на себе из пещеры наверх. Но нигде не нашел лопату. Видно, чернец забыл ее у реки, когда хоронил убитых. Вновь обходя развалины городища, отыскивая выемку в скале, где держали питьевую воду, Митрофан увидел, как по заливу плывут две рыбацкие ёлы — норвежские карбасы.

Он долго следил, как они входят в устье реки и пристают к берегу в двух сотнях саженей от Валитовой скалы. Наверное, рыбаки-мурманы бывали здесь часто. Монастырскую лодку, на которой монах Косьма исполнял свое рыбное послушание, забрали они.

Митрофан решил пойти к ним. Что могли сделать ему рыбаки? У них и оружия нет.

Они заметили его издали. Бросили разбирать сети, встали толпой в два десятка голов. Смотрели мрачно, удивленно.

Он знал несколько слов по-норвежски. Все они не годились сейчас. Он просто хотел попросить лопату, чтобы вырыть могилу для монаха. Показывал руками, что ему надо копать землю, изображал покойника.

— Русси?.. Аф клостерет фестнинген?

Спросивший норвежанин вытянул палец в сторону Валитовой скалы.

— Я, я. Русси. Оттуда. Дайте, черти непонятливые, лопату.

Он начал терять терпение. Рыбаки не понимали, переговаривались и недобро хмурились. У одного в руках была длинная палка — шест для просушки сетей. Митрофан подошел и взялся за жердину. Думал, что, если поковырять ею землю, они догадаются.

Норвецкий простолюдин не захотел отдать палку и толкнул его.

— Ах ты смерд! На кого руку поднял, скотина бессловесная...

Хабаров в гневе замахнулся, но не успел ударить. На него упала тяжелая, воняющая рыбой сеть. Задохнувшись от ярости и запаха, он пытался ее сорвать, но только больше запутывался.

Его обрушили наземь и били сапогами, жердинами и веслом, молотили куском железной цепи. Делали это без единого слова и крика, в зверином пыхтящем молчании. Долго, бесчувственно, почти равнодушно. Наверное, хотели убить. В последнем проблеске сознания он смирился с пришедшей наконец смертью...

— Это еще не смерть, — сухо сказал кто-то рядом. — Ты не заслужил ее, предатель.

В белый, режущий глаза свет вышагнула темная фигура.

— Равк. Я знал, что ты придешь. Но ты и твоя служба мне больше не нужны. Забери гривну.

— Ты глупец, человек.

Пришелец рассмеялся — смех был неприятным, мелким и дробным, как стук сушеного гороха. Черная епанча скрывала его с ног до головы. Только лицо с носом, похожим на клюв белой вороны, сумеречно выглядывало из-под низко надвинутого колпака.

— За все эти годы ты не догадался, что не я служу тебе, а ты мне. Ты мой раб, а я твой хозяин.

— Что ты несешь, существо. Ты только тень того, кто...

Митрофан пытался увидеть себя, но отчего-то не мог. Он был лишь голосом и мыслью, ничем больше. Почему же Равк сказал, что он не умер?

— Ты не умер. Ты будешь жить, пока я этого хочу.

Нестерпимый свет стал меркнуть. Его сменила совершенная тьма, которая, как вихревая воронка, повлекла куда-то душу Митрофана.

И сразу появилась боль. Она была повсюду, словно в теле не осталось ни единой целой кости. Он открыл глаза.

Норвежане не добили его, но оставили подыхать на берегу. Сняли с него сеть и уплыли на своих ёлах. Подступала стылая темная ночь. Рыжее солнце проседало за край земли под грузом навалившихся сизо-красных облаков. Рокотало море.

Митрофан пошевелился. Смог поднять руку и ощупать голову. Волосы и лицо были в запекшейся крови.

— Убедился?

Перед ним снова встала фигура в епанче с колпаком, заслонившая солнце.

— Отпусти меня, Равк, — пробормотал он. — Не приходи больше. Я выброшу гривну в море, если не заберешь ее.

— Ты уже пытался выбросить ее. — Клювоносый издал свой рассыпчатый, точно козий помет, смех. — Ты слаб, как все люди. Чтобы быть сильным, тебе нужен я. А ты хочешь сбежать от меня, предать.

— Я отказался от прежнего. Мне стало ненавистно лить кровь. И больше не нужна твоя сила, Равк. Я не вернусь...