Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

Дьякон отложил на лавку рубаху, которую штопал, натянул на голову бурый клобук и оказался монахом. Изучающий взор его был короток и глубок. Поднявшись, чернец легко поклонился.

— Сказано мне было, будто ты с лопарями тесное знакомство имеешь, ходишь в лопские погосты, язык их и повадки хорошо знаешь. Верно ли?

— И тут нет ошибки, господине. Лопари народ добрый, одно худо — в идольстве закоснели. Я говорю им о Сыне Божьем, просвещаю, сколько могу.

— А пошто сам иглой рукодельничаешь, будто баба? Разве здесь нету женок, чтоб обиходили?

— Не положена монаху обслуга, господине. Коли смущает тебя мое рукоделье, дай-ко снесу его в дом. Затем и разговор поведем.

Когда Феодорит вернулся во двор, Палицын уже занял собой всю лавку. Оба его служильца гуляли в сторонке, отосланные прочь.

— Много ли дикарей просветил, чернец? — усмехнулся гость.

— И одному был рад, а нынче четыре десятка хотят крещенье принять. А ты, я вижу, человек начальственный. — Монах подкатил чурбак для колки дров, уселся. — У нас же ни попа, ни архиерея своего. Храм новый срубим, пустой стоять будет. Так, думаю, в стольную Москву, к митрополиту и государю послов отправить, чтоб дело наше подвинулось. Пособил бы в том, господине. У поморов-то все лодейки до осени в промыслах. У тебя ж свои две, колмогорские, как я с утречка слыхал. Я лопарей посмышленей наберу да кой-кого из кандалажских мужиков упрошу. Вот и будет Богу слава.

Палицын размыслил.

— Пособлю. Только уж и ты мне, отец, пособи.

Он коротко обсказал свое дело.

— Экую незадачу тебе задали, господине, — не одобрил монах. — Нойдов лопских, жрецов по-нашему, найти-то нетрудно, эти безобразники в любом погосте имеются. Кебунов-волхвов пореже встретишь. А самые поганые из них не здесь живут. Самыми сильными колдунами слывут те, что на Мурмане обитают. Да тебе ни здешние, ни мурманские в руки не дадутся.

— Медведями оборотятся? — фыркнул Палицын. — Чайками улетят?

— От своей земли они не поедут. Трудно, тяжко живет это племя, но жизнь свою ни на какую иную не променяет. Лопаря земля его скудная держит да идольские суеверия. А пуще того — тьма тьмущая здешней нечисти. Хоть ты силой лопина увезешь — помрет он у тебя скоро. Это простой мужик. А кебуна прихватишь — тот сам себя умертвит без всякого орудия. Ты его с обоза снимешь как упокойника, он и оживет да в свои края вернется. Или же ветры на море нагонит, не будет твоей лодье пути.

— Пустое, чернец, — захмурел Афанасий. — Велено добыть — добуду и свезу в Колмогоры. А ты мне поможешь с нехристями сладить... Был ли ты на Мурмане?

— Был. Шесть лет жил. Убогие те места.

— Чего ж ушел? Не сдюжил али колдунов тамошних не одолел?

— Не одолел, — вздохнул Феодорит. — Слаб духом против древнего епископа пермского Стефана. Тот-то пермских кудесников укрощал яко диких зверей и язычников во множестве крестил. А я, грешный, на Мурмане оставил того, кто лучше меня справится.

Палицын поднялся с лавки.

— Ну так на днях пришлю за тобой, отец. Поедем по погостам. Авось молитовки твои сгодятся к делу.

* * *

В летнюю пору солнце почти не закатывается, лишь край в море обмакивает. Так и стоит зарево в ночи: то ли вечерняя зоря, то ли утренняя. Селяне и спать едва ложатся — повалятся на два часа и снова за работу. Летняя страда всюду одинакова — что полевая, что поморская.

Васята объявился в церковном амбаре, где жил с монахом, заполночь. В грязных портах, со связкой рыбы и блуждающим вдохновением на лице.

— Лопари-то чего задумали, отче! — возопил с порога.

Бросил в пустую бадью рыбу и выудил рукой из-за спины малорослого парня в кожаных одёжах и лопском островерхом колпаке.

— Ты где же пропадал целый день, чадо? — вопросил Феодорит, оторвавшись от книги на столе. Кивнул лопину: — Тирву, Ляйне. Проходи, садись.

— С отрочатами на лов ходил, — отмахнулся Васята. — Так ты, отче, послушай, что удумали, зверообразные.

Он ткнул кулаком в спину заробевшему Ляйне для храбрости.

— На Сейдъявр будет лоахт, аччи, — задыхаясь от волнения и сбиваясь со своей молви на русскую, забормотал тот. — Через два день. Нойд Кипчульдыш сказал: надо олмынч-пальв. Чтобы духи давали лопинам много рыбы. Нойд показал на Воавр. Она станет пальв. Моя Воавр. Ее отец обещал отдать ее мне. Нойд зол на Ляйне за твоего Бога Крыст, аччи. Ляйне нравится твой Бог. И Воавр мне тоже нравится. Ты, аччи, пойди к нойду Кипчульдышу и переспорь его!

— Его невесту хотят зарезать в жертву бесам на Святом озере, — выпалил Васята. — Ты должен спасти ее, отче, вырвать из рук кровавых бесопоклонников!

— Беда, беда, — проговорил монах, задумавшись. — А где это — Свято озеро? Про два Сейдъявра в тундрах знаю, а здесь не слыхал о таком.

— Про него чужим не говорят, аччи. Путь на Сейдъявр знает только опас, поводырь, и нойд. Все лопины сийта бывают там раз в год, на священном лове рыбы.

— И ты бывал?

— Бывал. Но тогда не было олмынч-пальв, человечьей жертвы.

— Отчего же говоришь, что не знаешь туда пути?

— Простому лопину не надо помнить тот путь. Есть опас и нойд. Они проведут.

— Значит, вспомнишь. А теперь ложись спать. Утро вечера мудренее.

Лопарь, подумав, послушно скорчился в углу амбара на охапке старого сена, укрылся ветошью, натянул колпак на глаза и затих.

— По глазам твоим зрю, отче, у тебя ответная задумка родилась, — тихо, как заговорщик, пробубнил Васята и заулыбался.

— Что это у тебя на шее-то болтается? — не ответил монах.

Алтарник, спохватившись, выпростал из-под рубахи плоскую вещицу в пол-ладони, оказавшуюся серебряным складнем. Снял через голову тесемку, на которой тот висел, отдал Феодориту.

— Нонеча на казенном дворе покликал меня старой служилец, из тех, что с новым двинским волостелем приплыли от Колмогор. Назвался Онисимом да вручил складень-то. Наказал Богу отдать, на церкву, значит... когда новую сладим. Себя в помянник просил записать, молиться за душу евойную.

Монах трепетно приник губами к образам на обеих створках раскрытого складня. Васята увидел, как по щеке у него поползла слеза.

— Матушкино благословенье, — с чувством проговорил Феодорит. — Вот и пришло