Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

с несколькими людьми полез в гору. Остальным велено было огня не разводить и ублажать голодное брюхо всухомятку. Мокрый Ляйне, монах с четками и проворный Васята тоже вскарабкались на вараку, засели в кустарнике.

Святое озеро раскинулось как на ладони. Оно было сплющено с боков лесными берегами и тянулось далеко за окоем, вроде долгого речного плеса. В полуверсте от вараки посреди озера торчал ладный островок — ровный, круглый, с тремя темными вековыми елями и россыпью валунов.

На островке были люди. Перед елями горел огонь, в котле что-то варилось. У костра на камне сидела лопарка в длинной рубахе из белого полотна, явно выменянного у поморов. Две другие лопарки чесали гребнем ее длинные светлые волосы и украшали.

— Воавр! — вытянул руку Ляйне. Потом показал на мужика в пестро расшитой рубахе-юпе, возившегося с лодкой на берегу. — Нойд Кипчульдыш.

На рябистой глади озера вокруг островка передвигались кожаные суденки лопарей. Их было меньше десятка. Рыбаки уже начали вытягивать из воды сети. Обрядовый праздничный лов происходил в молчании — вода и ветер не доносили ни слова.

— Накроем идольских служителей, боярин! — сверкая глазами, заторопил Палицына Васята.

— Чем накрывать будешь, босота? — ухмыльнулся Третьяк. — Кадило-то не прихватил.

Готовое вырваться из глоток ржанье остановил взглядом Палицын.

— Ждать, — коротко велел он.

Оставив на вараке сторожу, Афанасий спустился к берегу. Сжевал поднесенные пироги, запил пивом. Скинул в траву кафтан и растянулся. Скоро стал похрапывать.

На верхушке горы изнывали от бездействия лопарь Ляйне и помор Васята Михайлов.

— Отче, молишься?

— Молюсь, чадо.

— А чего ждем-то, знашь?

— Когда совершится беззаконие.

...Алтарник первым кувырком слетел с горы.

— Боярин! Нехристи девку повели на заклание! Сейчас убивать начнут!..

Он тормошил спящего, пока тот не отпихнул его кулаком в грудь. Палицын, зевая, не торопясь отправился на гору. Навстречу ему спускался Третьяк.

— Плыть же надо!.. — растерянно проговорил Васята. — Остановить их. Утопят ведь девку...

— Тебе что за печаль, Васька? — окликнули его служильцы. — Велика беда, язычницу к бесам отправят. Нешто они люди, лопяне твои, топором тесаные? Колдуны-то небось их из камней делают.

— Эх вы, — кисло укорил алтарник. — Сами вы нелюди.

И не зная, куда пойти, за что браться, он сел в траву, закручинился.

Афанасий Иванович с Третьяком наблюдали с горки, как нойд привязывает лежащую в лодке девицу и обкладывает ее камнями. Лопарка не противилась и казалась неживой.

— Женки ее зельем дурманным из котла опоили, — пояснил Третьяк.

Прочие лопари стояли полукругом на берегу острова и тянули песню. Ее обрывки ветер носил над озером, забрасывал на вараку.

Нойд спихнул в воду лодчонку, увитую водорослями и кувшинками, сам прыгнул в другую. Жертва плыла впереди — узкое, как гроб, особо сшитое для ритуала суденко толкал жрец. Позади нойда работал веслами гребец.

— Эй, паря, — позвал Палицын служильца, — беги вниз, пусть наготове будут... А где этот... лопский жених? — спросил он Третьяка.

Ни лопаря, ни монаха на горке не было.

— И на берегу их нет.

— Сбежали!.. — походный голова выругался.

— Да вон же они, Афанасий Иваныч! — задохнулся от возмущения Третьяк.

На расстоянии полета стрелы от вараки неслись из лесу к воде оба беглеца, нахлобучив себе на головы кожаную лодку. Пробравшись через высокие травы, опрокинули ее на воду, быстро забрались. В руках монаха заходили ходуном весла.

— Через лес путь скоротали, — объяснил и без того ясное Третьяк. — Задери их безрогая корова.

Лодка жреца тем временем остановилась. Нойд перегнулся через борт и ножом прорезал кожаное днище посудины, в которой лежала жертва. На отчаянные и грозные вопли Ляйне он не обращал внимания. Даже не повернул головы.

Молодой лопарь от страха за девушку чуть не прыгал в своей лодке, отчего та хлебала воду и мало не опрокидывалась.

— Не успеет, — заключил Третьяк, азартно следя.

— Они же боятся своих колдунов, — заметил Палицын. — А этот орет, будто готов сейчас шею волхву свернуть.

Спасти лопарку уже никто бы не смог. Жертвенная лодка быстро погружалась в воду, а Ляйне и монах были еще далеко.

— Пора, Третьяк. Мой черед. — Палицын поднялся.

Нойд Кипчульдыш стоймя смотрел на круги, расходившиеся там, где озерным духам была принесена жертва.

Ляйне, отчаявшись, скинул каньги, прыгнул в воду и поплыл. Через три десятка саженей в воздухе дернулись его босые ноги — лопарь нырнул на глубину.

— Ты не остановишь этим зарю крещения твоей земли, Кипчульдыш, — крикнул по-лопски Феодорит. — Часть твоего народа уже захотела облечься во Христа. Тебе нечего противопоставить этому кроме смерти.

— Без своих богов мой народ умрет! — с плохо скрытой яростью ответил нойд. — А первым будет предатель, который привел чужака и врага на Сейдъявр. Уходи, черный жрец, пока тебя не покарали водяная дева Аккрува и хозяин рыб Инару.

Вынырнул Ляйне, громко хватая ртом воздух. Его голова оказалась поблизости от лодки нойда. Гребец толкнул весла, и Кипчульдыш, как хищная птица, накрыл собой пловца. Обхватив его горло, нойд душил парня.

— Остановись, злодей, — вскричал монах, вытянув длань, — или не видишь силу, которая перемелет твое призрачное всесилие?!

По озеру плыла кандалакшская четырехкарбасная рать. На носу переднего карбаса, упершись сапогом в борт и положив ладонь на рукоять сабли, стоял двинский управитель Палицын.

Замешкав от грозного зрелища, нойд поплатился. Ляйне, исхитрясь, ухватил его за загривок, кувырком бросил через себя. С коротким воплем Кипчульдыш рухнул в воду. Парень, отдышавшись и выдернув клинок из ножен на поясе, снова нырнул.

...Афанасий Палицын был доволен исходом. Напуганные лопари, сбившись в робкое стадо, не думали сопротивляться, да и оружия у них не оказалось. Отсыревшего, жалкого с виду колдуна служильцы без помех взяли на острове под локти и сволокли в карбас. Монах и лопин-проводник, хотя мешались под ногами, но испакостить чисто сделанное дело не сумели. Теперь кудесник в полной его, Афанасия, власти. Краем глаза походный голова видел, как нырявший лопарь все же выудил со дна утопленную девку, сложил ее в лодку к чернецу и плыл к лесному берегу, держась рукой за борт. Посылать за ними карбас Палицын не стал.

— По слову государя великого князя и властью двинского наместника князя Глинского беру за приставы душегуба, разбойника и зловредного волхва Кипчильдышку, о чем объявляю вам, московским данникам...