Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

Главарь мотнул нечесаной и кривобородой башкой. Митрофан невозмутимо принялся подворачивать рукава.

— Когда-то я неплохо бился на кулаках. А поучение мое вам бы безропотно принять, ребятушки. Я и сам некогда был как вы: брал без спросу и наделял чем не просили, добрых советов не слушал. Ну а за вас, ежели мой совет не послушаете, даже не поручусь — останетесь ли вскоре в целости да в здравом рассудке. От лопского возмездия на самой быстрой лодье не убежите. Бесы здешние за вами придут и возьмут.

— Хитер ты, норвецкий тролль, зубы заговаривать.

Под лопатку ему ткнулось острое. Стоявший впереди ражий мужик размахнулся.

— Стойте!.. — Дюжего молотобойца отодвинул ватажник в бараньем кожухе и щегольской куньей шапке не по чину. Он с недоверием и изумлением всматривался в Митрофана. — Бо-бреня, дак это ведь атаман Хабаров! Чтоб меня икотка взяла, он это, Митрий Хабаров... Убивец и государев изменник, — со странным удовольствием возгласил разбойник. — Вон где от суда княжого, от кнута и топора прячется.

Остальные загомонили.

— Кто ж атамана-то Хабарова не знает!

— И чего ты сразу, Митрий Данилыч, не назвалси... Не признали-то тебя! В Поморье тебя каждая собака помнит...

— Да и годов-то сколько прошло?

— А лодья твоя...

Только главарь, названный Бобреней, насупился.

— А ты-то, — бросил он лиходею, который опознал бывшего атамана, — не от кнута по морю бегаешь? Не по твоей шее топор слезы льет?.. Это еще посмотреть надо, правда ль Хабаров али так, мордой похож.

— Он! Я семь лет с ним ребром к ребру ходил, полпуда соли вместе съели.

Митрофан молча развернулся и пошел прочь.

— Митрий Данилыч, ты куда ж?.. А мясца нашего отведать?..

С версту он удерживал себя, чтоб не перейти на бег. Знал — бесполезно. Найдут, если захотят. Да и следом увязался тот самый, которого меньше всего хотелось видеть. Пыхтел позади в десяти шагах, потел в своем кожухе на солнцепеке, не отставал.

— Да постой же, Хабар, — не стерпел наконец лиходей, подбежал ближе, пошел вровень. — Ты не узнал меня, что ли? Аль дуркуешь?

— Узнал, Гордей. И лодью свою узнал.

— Лодью-то я с Кононом Петровым еще тогда увел из-под носа кемского волостеля, — возбужденно рассказывал Скряба. — Через год после... ну, как ты пропал. Теперь до самого норвецкого Тромса на ней ходим, во фьордах с мужичья свою дань берем. Купчишек морских щупаем. Поморские лодьи с Груманта, шкурами и мехами груженые, облегчаем. А ноне с Тенуи-реки идем, жемчугу у мужиков-ловцов три коробья взяли... Конон-то два лета как на дне морском. А про Угрюма твоего да Кореляка не ведаю. Слыхал только, как они на Русь возвернулись, так и разошлись в стороны, заховались. Ну и верно, чего бы им за тебя перед подьячими и приказными на дыбках выплясывать. Тебя-то нет, а им под кнут.

— За что им под кнут?

— Аль запамятовал, как ты Астафия Кудинова прирезал и весь десяток его служильцев истребил? — в охотку напомнил Скряба. — Ватага-то от того и распалась, а дань собранную мы там и потеряли. На свеев нарвались — считай, все там и полегли либо с веревкой на шее в полон пошли. Одного меня Бог уберег. Как до Руси доплелся, и вспомнить не могу, едва жив был да гол, ровно порося.

— Видать, это у тебя, Гордей, память затуманило. Астафий — моя вина, то правда. А десяток его ведь ты сам на тот свет снарядил.

— Ну, может, оно и так... А может, и не так. Это ведь, Хабар, с какой стороны поглядеть. Ежели, к примеру, приказному из судной избы или разрядному дьяку посмотреть — так один в один ты злодей. Ты, Митрий, ноне преступник противу государя, и за твои изменные вины ждет тебя не дождется кат в пытошном подклете.

Пока Скряба чесал языком, рассказывая про былые дела и свое нынешнее житье-бытье, миновали стороной лопский погост и вышли в распадок меж сопок. По узкой мшистой долине бежал ручей, подныривая под валуны.

— Твое жило, Хабар? — хохотнул Скряба, рассмотрев вежу, обтянутую берестяной кожурой. — Ты теперь как — в дикие лопляны поверстался?

Не дожидаясь приглашения, он вошел за хозяином в скудный шалаш отшельника. Внутри было убого, но опрятно: печка-каменка, низкий столик из обрубка толстой сосны, скамья-бревно, ложе из плетеной рогозины, пара больших туесов с заплечными ремнями. Земляной пол засыпан сухой хвоей. Под наружной берестой стенок нижним слоем были натянуты шкуры. На жердях против входа — образа, темные от копоти. Митрофан снял шапку и перекрестился, положил земной поклон.

— Келья моя.

На сучках от жердин были развешаны нож, топор, столовая утварь, пуки травы, связки сушеной рыбы и грибов, прочее, что нужно в обиходе.

— Ишь ты, келья, — крутил головой Скряба. — Али чернецом заделался, Митрий Данилыч? А прежде, помню, сильно брезговал чернецами. Плевался на монахов-то...

— Отлучен я на двадцать лет за грехи свои кровавые, — как о чем-то обыкновенном сообщил хозяин вежи. — Ни приобщиться у чаши не могу, ни обеты монашеские дать.

— По мне, все одно — замаливай грехи, не замаливай... — хмыкнул Скряба. — Всем по сроку одинаково в могиле гнить.

Митрофан принялся раздувать тлевшие в очаге угли.

— А где ж гривна-то твоя, атаман? — Гордей оседлал скамью и клинок в ножнах, снятый с пояса, положил напоказ рядом.

— Какая гривна?

— А золотая-то. С рисованьем нацарапанным — про то, где ты остальное золотишко схоронил. — Скряба глумливо вытянул во всю длину ноги, перегородив собой полвежи. — Вспомнил, Хабар? Как ты не стал со мной делиться золотом, которое в Норвеге, в латынской молельне взял. Как рожу мне помял, осрамив перед ватагой. А ведь я вежливо просил — поделись честно. Так где гривенка-то?

— Путаешь ты что-то, Гордей. — Митрофан подвесил над огнем котелок с водой. — Не рисовал я ничего на той гривне. А где золото норвецкое утаил, не помню уже.

— Врешь, собака плешивая, — осклабился разбойник. — Корелка Евдоха, холопка твоей полюбовницы разговоры твои с ней подслушивала да ко мне бегала пересказывать. Слыхала она, как ты баял про тайное место и про знаки на гривне, которыми то место со спрятанным золотом обозначено.

— Корелка твоя блудная русские слова выговаривала криво, а понимала и того кривее... Скажи-ка, —